Поднявшись до середины холма, старик остановился и взглянул на врач-браслет. "Гиппократ" уже дважды протититакал грозное предупреждение, а он все шел, шел, шел... Безрассудство, конечно.
Когда-то он поднимался на холм вообще без остановок, потом — с двухминутным отдыхом на террасе, а последний год — с пятнадцатиминутным... А теперь, видимо, придется устраивать второй привал. Или лучше, уменьшив нагрузку, одновременно увеличить длительность? Надо бы пройти всестороннее обследование и откорректировать тактику выживания. С каждым годом на это приходится тратить все больше и больше времени. Неужели скоро все сведется к одному-единственному: выжить?

Какая-то мысль вертелась в подсознании, пытаясь принять форму адекватных слов. Мысль была неприятная, и старик перекрыл все ходы и выходы, а потом загнал ее в темные, мрачные глубины подсознания, чтобы она сгинула там навеки, раздавленная неосуществленными желаниями и тайными страстями.
Ожидая, пока пульс придет в норму, старик присел на плоский широкий камень, согнав с него большую зеленую ящерицу. Проскользнув между редкими стебельками травы, она недовольно ударила из стороны в сторону хвостом и замерла, пытаясь стать невидимой.
— Не сердись, маленький дракон,— сказал старик и оглянулся. Метрах в трех от него, на таком же плоском камне, лежала, греясь на солнце, небольшая змейка. Ее новая кожа глянцево отсвечивала. Узор на ней был строг и изыскан. Старик стянул с головы широкополую шляпу и несколько раз обмахнулся ею. Ящерка юркнула в траву.
— Молодая ты еще и глупая,— назидательно сказал ей вслед старик.— Меня даже зайцы перестанут скоро бояться. Полоз, смотри-ка, даже не шевельнулся!
Прикрывшись шляпой от солнца, он повернул голову налево, туда, откуда пришел. Ржавого цвета барханы с редкими кустами, марево поднимающегося вверх горячего воздуха. Пустыня... Когда-нибудь он опишет ее в одном из рассказов. Когда-нибудь. А может быть, уже пора? Только начать он собирался с другого эпизода.
Старик достал из нагрудного кармана просторной легкой куртки мнемофон и, подождав, пока успокоится дыхание, начал диктовать.

Высоко в небе, на фоне огромного белого облака, показалась наконец крохотная черная точка. И сразу же начала падать, падать, падать, на глазах увеличиваясь и приобретая форму.
Жюль ухватился за прутья ограды, сжал их так, что побелели пальцы. Удачной вам посадки, подумал он. Удачной посадки на зеленые холмы Земли.
Когда прилетел первый отряд марсиан, телегазеты вопили: "Блудные сыны возвращаются в отчий дом!" Потом сообщения ушли на вторые и третьи страницы, через год — в бесконечные полосы "хроники"... А теперь их даже не встречает никто. Только он, Жюль, с маленьким букетом незабудок. Он решил, что эти крохотные осколки неба будут сегодня гораздо уместнее кричаще-ярких садовых цветов.
Точка превратилась в перевернутую запятую, потом в кляксу... И вот уже видны куцые тонкие крылья и высокий киль. Жюль с трудом разжал онемевшие руки.
Зачем он здесь? Кто он им, этим многое испытавшим людям, приникшим сейчас к иллюминаторам там, в заходящем на посадку челноке? Никто. Хотя некоторые, возможно, и читали в юности его книги. Вряд ли сейчас они об этом помнят...
А марсиане? Кто они ему, единственному встречающему? Или по-другому: первому встречному. Вот и ответ. Тот же самый: никто.
Жюль задумался. Такой ответ его не устраивал. Слишком травиален, а это всегда наводит на подозрения. Так — кто же?
И тогда в его голове впервые прозвучало это слово: дети. Он вдруг понял, что любит всех этих усталых, потерявших смысл жизни людей, как своих детей. Да, любит. Вне всякого сомнения. Любит, потому что прощает. А простить предательство можно — только детям.
Челнок выпустил шасси и снижался уже не так стремительно. Еще несколько минут...
Жюль снял с уступа ограды букетик, медленно пошел к зданию космовокзала. Ему почему-то расхотелось смотреть, как выдыхают, коснувшись бетонки, крохотные облачка сизого дыма колеса боковых шасси, как еще долго челнок катится по полосе с нелепо задранным носом... Как выскакивают, подобно чертикам из табакерки, разноцветные тормозные парашюты.
Сколько раз все это уже было... Гремели литавры, сверкали трубы духовых оркестров. Тысячи встречающих заполняли огромную привокзальную площадь. Но челноки между орбитальными станциями и Землей сновали все реже, реже... Вначале обитаемые отсеки были законсервированы на "Копернике", потом — на "Бруно"... Теперь они действуют только на "Гагарине". Да и то... Еще два-три рейса — и все...
Шаги гулко ударяли в купол огромного зала прибытия.
Я иду словно по сцене огромного театра, подумал Жюль. Разыгрывается величайшая трагедия человечества. Но в зрительном зале — ни души. Никто не пришел. Никто.
Двери распахнулись, и он вышел на площадку для родственников, огороженную низкой витой оградой с космической символикой. Воланчик первого спутника, кольца Сатурна, силуэт "мельницы"... Челнок стоял на ближней площадке — один из двух на всем огромном поле. Второй — с ярко-оранжевыми крыльями — дежурный службы КОСПАС. Да, только два челнока. А когда-то воздушно-космические самолеты стартовали каждые два часа. И каждые два часа прибывали — межконтинентальные гипераэробусы, юркие шаттлы, степенные лунники... Там, наверху сновали межорбитальные буксиры, плыли огромные обитаемые станции, ввинчивались в пространство межпланетные "мельницы"... Ракетное лето. Давным-давно предсказанное короткое лето, на смену которому так быстро пришла космическая зима...
От челнока отвалил электробус, бесшумно покатил к залу прибытия. Тишина над космодромом... Что может быть неестественнее? Ни гула прогреваемых двигателей, ни гомона возбужденных разлуками и встречами людей, ни покрывающих все шумы объявлений диктора...
Электробус, четко следуя вдоль скрытого под пластобетонными плитами провода, подъехал почти к самой ограде, плавно остановился. Все четыре двери распахнулись, и первые марсиане сошли на Землю. Именно так, с большой буквы. Для них земля еще долго будет Землей — непривычной, гнетущей тяготением, ослепляющей неистовством красок...
Жюль пристально вглядывался в лица прилетевших — загорелые, обветренные, иссеченные мелкими морщинами... Подхватывают свои дорожные сумки, проходят, бросая удивленные взгляды, мимо... Что-то необычное было в этом шествии. Шорох шагов, шелест комбинезонов... Вот оно что! Они молчат... Не шутят, не подначивают друг друга, даже не улыбаются. И глаза их — голубые, серые, черные — не светятся радостью. Только усталость в них, только усталость. И почти у всех — складки у губ. Упрямые, сильные и... горькие. Ахейцы, не взявшие Трою. Аргонавты, вернувшиеся без золотого руна.
Среди прибывших была одна женщина. Только одна, с грустью отметил Жюль, преграждая ей путь.
— Добро пожаловать на Землю,— склонил он голову и протянул букетик.
Брови марсианки взлетели. Когда-то она была красивой, очень красивой. Да и сейчас... Морщинки у глаз нисколько не старили ее.
— Это — мне? — растерянно оглянулась женщина на своих спутников.
— Вам. Всем вам, прибывшим на благословенную Землю. Космическая родина приветствует вас и желает счастья!
Лица марсиан оживились. Жюля окружили, протягивали ему руки, и он с удовольствием пожимал их — крепкие, надежные руки людей, отважившихся много лет назад поменять просторы земли на тесноту марсианских станций. Станций, так и не ставших городами. Но — не по их вине. Обвинение в предательстве, пожалуй, несправедливо. Уж они-то сделали все, что могли. Просто так получилось...
— А вы... вы кто? — спросил высокий седой мужчина с твердыми серыми глазами.— Представитель Управления или...
Жюль назвался. Марсиане переглянулись: это имя ни о чем не говорило.
— Я… я просто землянин. Всю жизнь мечтал побывать на Марсе, или в системе Юпитера, или на Титане Ничего у меня не получилось. Вначале из-за плохого здоровья, потом, когда медицина устранила эти проблемы, появились другие. Семья, маленькие дети. Жена была категорически против. Как говорится, врос в Землю корнями. А теперь... Возраст уже не тот. Кто-нибудь из вас читал "Ионские хроники"?
— Я...
— И я...
— Мы все в юности читали. А почему вы спросили?
Жюль улыбнулся. И тут же почувствовал, как у губ прорезается горькая складка — совсем как у них, у марсиан.
— Жаль, что все так кончилось.
— Не огорчайтесь,— ласково взяла его за рукав женщина,— ничего особенного там нет.— Она на мгновение вскинула глаза вверх.— И нет на свете ничего прекраснее нашей Земли.
— Скажите, вы не жалеете? Нисколько не жалеете о том, что... вернулись?
Жюль хотел спросить совсем о другом. Ему хотелось знать, не жалко ли им станций, брошенных на произвол марсианских песков, не жалко ли ослепительно розовых восходов и закатов, которые скоро не будет наблюдать ни одно живое существо, не жалко ли им, наконец, свирепых красных бурь, оставленных там, на далекой холодной планете, в бесполезности и одиночестве?
— Нет,— покачал головою высокий, и глаза его стали добрее.— Мы не жалеем ни о том, что покинули Землю, ни о том, что вернулись. Всему свое время. Космический сезон кончился, пришла пора собирать жатву. Мы не жалеем,— подытожил он, забрасывая сумку за плечо.
На прощание женщина улыбнулась, и вот уже последний марсианин исчез за стеклянными дверьми зала прибытия.
Сколько их осталось еще на далекой красной планете? Сорок? Восемьдесят? Один-два рейса межпланетной мельницы" — и космическая одиссея человечества закончена...

Старик спрятал мнемофон в карман и медленно побрел к вершине холма. Две тени неотступно сопровождали его. Та, что слева, всегда слева,— потемнее, другая, преследующая по пятам — едва различима. Два солнца стынут — о Господи, пощади! Одно на небе, другое…Из-под ног старика метнулся зайчонок, рванулся влево, право и исчез в кустах. Проводив его взглядом, старик остановился.
Который уже раз он поднялся по этой тропинке? Сосчитать нетрудно. Каждый день, начиная с самого первого... И с каждым годом прогулка занимала все больше времени. Вначале он тратил на нее час, потом полтора — это если без купания. А еще расчистка полосы, контроль работы пастухов и садовников, проверка системы жизнеобеспечения, подготовка еженедельного отчета... Времени остро не хватало, и тогда он догадался брать с собою мнемофон. Теперь он мог устраивать довольно длительные привалы, не боясь, что не успеет дописать последний роман. Время шло, он успевал и, поразмыслив, начинал следующий. Этот уж точно, думал он, последний. Все сроки вышли. Но, дописав... Впрочем, на сей раз придется ограничиться рассказом. Небольшим, листа на полтора. На чем он остановился?
Вынув из кармашка мнемофон, старик прослушал последние фразы.
А может быть, назвать героя как-то по-другому? Тем более что уже промелькнуло слово "хроники". Не зря же оно выплыло из подсознания?

Электробус уехал. Вслед за ним в сторону ангаров укатил пузатый заправщик, приняв в свое чрево остатки топлива из баков челнока. По нему теперь ползали черные паучки кибер-техников, проверяя состояние теплозащитной пленки и напыляя, где необходимо, новые слои. Высокое белое облако потяжелело, расплылось на полнеба и одарило землю мелким дождем. Рэй стоял, облокотившись на низкую ажурную ограду, и не замечал, как медленно темнеют голубые пластобетонные плиты. Ему не хотелось уходить. Ему не хотелось оставлять пустынный и угрюмый космовокзал. Не хотелось, чтобы так незаметно и неотвратимо заканчивалась космическая одиссея землян, чтобы пески засыпали так и не выросшие марсианские города.
Я чувствую себя так, подумал Рэй, как будто умирают мои дети. Да-да, умирают мои дети. Но это несправедливо! Я не хочу! Дети не должны умирать раньше, чем их родители!
Он сжал кулаки и бросил взгляд, полный ненависти, в равнодушное сырое небо. Несколько капель дождя упали ему на лицо и покатились, как слезы, к подбородку.
Что он мог сделать? Видно, такая уж у него судьба. Вначале похоронить жену, потом сына, смертельно поссориться с дочерью... А теперь вот присутствовать при кончине дела, которому посвятил жизнь. Хотя какое, собственного говоря, он имеет право называть заселение Системы — своим делом? Ведь и в космосе-то ни разу не был, всю жизнь провел на Земле, как водомерка — на поверхности пруда. И челноки не проектировал, не строил. Никакого прямого участия... Отчего же ему так больно сейчас?
Рэй вошел через услужливо распахнувшиеся двери в зал прибытия, медленно побрел к выходу.
Умирает моя мечта, вот в чем дело, подумал он. Последнее, что у него оставалось,— способность мечтать. Обычно люди расстаются с этой странной особенностью психики еще в молодости. Расстаются добровольно и даже с радостью. Им не терпится испытать себя во взрослой жизни, увидеть плоды трудов своих. А мечты — что же? Бесплодные и быстро надоедающие фантомы, и только. Но он... Нет! Он не устал! Его мечты были настолько зримы, настолько реальны, что иногда ему казалось, что это и не фантазии вовсе, не грезы наяву, а — будущее. Само Будущее, в которое ему каким-то чудом удавалось заглянуть. Один критик даже назвал его провидцем. И правда, кое-что ему удалось угадать. Астронавты брали на борт его книги, и дважды его приглашали — в качестве почетного гостя — на заседания Комитета планирования WASА. Да, дважды. Но грандиозные планы не были выполнены. Космическая эйфория угасла так же стремительно, как и началась,— за какие-нибудь тридцать лет. Он даже не успел состариться толком. Пятьдесят семь — разве это возраст?
Рэй вышел на привокзальную площадь, подошел к стоянке такси, нажал на панели две кнопки. Последней — зеленую. Вызов несрочный, он может подождать попутную машину. Присел на скамейку, вытянул усталые ноги, прочел потрепанный четырехцветный плакат: "Для тебя есть работа на небе — побывай на Марсе!"
Зачем он приехал сюда? Посмотреть на живых марсиан? Несколько минут подышать одним с ними воздухом? Хоть на мгновение почувствовать себя одним из них — молодым, сильным, уверенным в себе? Именно так он представлял себе первопоселенцев. Именно такими изображал в своих романах. Когда-то действительно было так. Улетали именно такие — красивые и сильные — люди. Но теперь... Они вернулись забытыми, усталыми и... опоздавшими. Да-да, вот оно, ключевое слово: опоздавшие. Самое главное происходило здесь, на Земле, а не в безжизненных огромных пространствах Системы. Оставшиеся не теряли времени даром. Они замесили тесто и испекли замечательный, никогда и никем не виданный пирог счастья. Испекли и разделили между всеми — поровну и справедливо. Никто не ушел обиженным. Никто из тех, кто никогда не летал в космос. А те, кто летали... Романтики и мечтатели, непоседы и странники... Им достались только крошки.
С чуть слышным шорохом подкатило такси, откинулась дверца. В машине было двое: молодой мужчина с крутым подбородком и светловолосая девушка.
— Разрешите? Мне до города.
— Да, конечно,— приветливо кивнул мужчина.
— Вместе веселее будет ехать,— тряхнула кудряшками девушка. Улыбка у нее была замечательная: открытая и беззащитная, как только что распустившийся цветок. Хотелось заслонить ее плечом — от всего, от всего, что могло бы ей помешать так доверчиво улыбаться.
Рэй сел на переднее сиденье, набрал на пульте адрес. На несколько секунд ускорение вдавило его в спинку кресла. Совсем как на стартующем челноке, подумал он.
— Вы... кого-то встречали? — спросил мужчина. Спохватившись, представился: — Натаниел Йорк, инженер-межпланетчик. Бывший, конечно,— засмеялся он.—| Прохожу переподготовку, собираюсь стать гиперсистемщиком.
— А я — Илла,— улыбнулась девушка.
Рэй вздрогнул. Да-да, конечно, Илла. Именно такой он ее себе и представлял. Илла... Она должна жить в доме с хрустальными колоннами на берегу высохшего моря, рвать золотые плоды, растущие из хрустальных стен, ухаживать за винными деревьями, растущими во дворе... И с упреком смотреть на молодого мужа, который по вечерам читает металлическую книгу, перебирая пальцами выпуклые иероглифы, точно струны арфы...
Да, Илла. Так она назвала себя. И улыбнулась — доверчиво и беззащитно.

Старик выключил мнемофон и начал спускаться. По другую сторону кряжа расстилалась саванна, вдали синело море. Метрах в трех впереди через тропинку перемахнула косуля, вспугнула еще одну. И вот уже маленькое стадо, подняв пыльное облачко, исчезает за редкими деревьями. Не бойтесь, я вас не трону, подумал старик. Как сказано в последнем отчете, численность популяции в пределах нормы, больные особи отсутствуют. Для беспокойства нет причин — ни у вас, ни у меня. А где же мои пичуги?
Он сунул руку в боковой карман куртки, достал горсть пшеничных зерен. Тотчас две перепархивавшие вслед за ним с куста на куст крохотные птички слетели на ладонь, начали клевать, щекоча пальцы. Еще две пташки, возбужденно попискивая, примостились у него на плече. Маленькие живые комочки... Как они называются? Старик не знал. Три с половиной тысячи видов растений, птиц и прочих живых тварей, разве всех упомнишь!
Подождав, пока последнее зернышко исчезнет с ладони, старик пошел дальше — к морю. Скоро стал слышен плеск волн. Тропинка повернула направо и пропала на песчаном пляже. Сбросив одежду, старик оставил ее на скамейке, разноцветным многоугольником опоясавшей ножку одинокого "грибка". Двадцать семь градусов — достаточно прохладно, когда кровь уже не греет и не будоражит каждую клеточку стареющего тела.
Старик долго плавал, плескаясь и меняя стили. На круиз к противоположному берегу моря не отважился. С тех пор, как в воде ему однажды стало плохо, на подобные авантюры он уже не решался. Глубина моря — до двадцати метров, а утонуть можно и в миске воды.
"Ти-ти-ти-тааа",— воспроизвел браслет вступление к Пятой симфонии. Пора на берег. Тщательно растеревшись мохнатым полотенцем, старик повесил его сушиться на растяжку "грибка". Балансируя на полупогруженном в воду камне, надел трусы и брюки. Вернувшись, присел на красный сектор скамейки и достал из куртки мнемофон.
А может быть...
Старик усмехнулся. Может быть, назвать героя рассказа своим именем? Преступить неписанный закон, почти не нарушаемый писателями вот уже сколько тысяч лет? Даже когда они ведут разговор от первого лица, имя у героя — чужое... Или, еще проще, оставить его вообще без имени? Просто — старик? Символ одиночества, старости и близкой смерти. И еще — поражения... Сокрушительного, по всем пунктам, ничем не компенсированного. Впрочем, нет. Эта возможность от него никуда не уйдет. А что если...

Иван представился в ответ. Просто имя и фамилия, без профессии. Не очень-то вежливо, но молодые люди его простят. Он редко называл свое основное занятие. Вначале, когда его еще не печатали,— чтобы избежать сочувственно-насмешливых взглядов. Потом, много лет спустя — чтобы не мешать собеседникам оставаться самими собой. Чисто профессиональная уловка. Он хотел наблюдать людей, поведение которых не искажено присутствием знаменитости.
Иван развернулся так, чтобы быть лицом к собеседникам. Некоторые в его возрасте уже не любят ездить "задом наперед". У него, тьфу-тьфу-тьфу, никаких неприятностей с вестибуляркой пока нет.
— Кажется, сегодня прибыла последняя партия переселенцев, возвращающихся с Марса. Вот я и подумал, может, у вас там сын или... или друг,— оправдал свое любопытство Натаниел. Он явно хотел сказать "внук", но в последний момент передумал.
— Нет, не последняя. Арьергардные группы еще не прилетели. "Мельница" за ними отчалит только через три месяца. Пока туда, пока обратно... "Селену", последнюю лунную, закроют раньше. А вы... не интересуетесь этим? Как бывший межпланетчик?
— Вернее, несостоявшийся. К счастью. Из нашего выпуска только одному пришлось участвовать в спасательных работах на Ганимеде. На него теперь жалко смотреть. И на моего отца тоже. Он некоторое время работал на "Селене". А двое его друзей, вернее, семейная пара,— на "Тирре". Вернулись три года назад. И до сих; пор даже не адаптировались. А уж о геосинхронизации и говорить нечего. Врачи, как ни бьются, ничего не могут сделать. Все биоритмы вразнобой, совсем как в прошлом веке, до Великой синхронизации. Ну, и старятся они соответственно. Даже до сотни вряд ли дотянут. А самое страшное, что с детьми их... не все в порядке. Им-то за какие грехи? Поэтому космическим бродяжничеством — не интересуюсь!
— Да, дети — это серьезно,— вздохнул Иван.— А все-таки жаль, что человек никогда не побывает ни на спутниках Урана, ни на Плутоне, ни тем более где-нибудь... в Сердце Змеи.
Натаниел усмехнулся.
— А зачем? — удивилась Илла.— Разведчики-истеллекты уже добрались, кажется, до Нептуна. Есть даже такой аттракцион: надеваешь шлем и чувствуешь все то, что испытал побывавший там искусственный интеллект. Все пять чувств, без обмана. Даже с тяготением они чего-то там делают.
— Конечно, после создания истеллектов полеты людей потеряли всякий смысл,— снисходительно объяснил Натаниел Йорк.— Их возможности неизмеримо шире человеческих. Все пять органов чувств — но в три-четыре раза более широких диапазонах. При этом нет нужды ни в кислороде, ни в еде-питье, ни даже в искусственной гравитации. Соответствующие датчики просто отключаются на время полета — и никаких хлопот. Потому обитаемые станции и закрываются одна за другой. "Тирр", кажется, последняя?
— Нет. Ее закрыли в прошлом году. Остался только Байстаун. Который уже никогда не станет городом.
— На Марсе нам вообще нечего делать. Там даже полезных ископаемых раз, два — и обчелся. И песок на зубах скрипит...— передернул плечами Натаниел.
За окном мелькали деревья. За машиной тянулась бесконечная белая полоса. Как за реактивным самолетом, подумал Иван.
— А я бы все равно полетел туда. Если бы был помоложе и чуть поздоровее,— сказал он вдруг.
— На Марс?! — Илла сделала круглые глаза и даже на мгновенье привстала с кресла.— Но ведь это, как стало теперь известно, почти самоубийство? Никто из вернувшихся... марсиан... не проживет больше ста с небольшим. У них же совсем чуждые поля и ритмы! Для человека... Недаром в сказках называли: Мать сыра-земля. Древние чувствовали, что люди — сыновья и дочери Земли, на которой только и могут быть по-настоящему счастливы.
— Сейчас ожидаемая средняя продолжительность жизни растет на год с небольшим в год. Не знаю, как будет дальше, говорят, есть какие-то фундаментальные пределы. Но пока... Это означает, что люди становятся практически бессмертными. Те, конечно, кто не успел побывать в космосе,— развел руками Натаниел.
— А как же проблема перенаселения? Если, не дай Бог, человек действительно станет бессмертным, не заплатив за это возможностью иметь детей...
— Ничего страшного. При существующем уровне рождаемости... Мы с Иллой решили, что нам вполне хватит одного ребенка. А многие вообще не хотят иметь детей. И вовсе не считают себя... заплатившими. При существующем уровне технологии, как показывают исследования Римского клуба, население Земли безболезненно может быть увеличено на порядок. Это — пятьсот лет беспроблемной жизни. А если начать строить океанские города и осваивать пустыни... Нам нечего бояться!
— А вы... полетели бы? — спросила Илла, и беспечная улыбка слетела с ее губ, как испуганная птица. Взгляд девушки стал серьезным и строгим.
А она вовсе не так легкомысленна, как мне показалось вначале, подумал Иван.
— Да. Если бы мог.
Он сам удивился простоте и убедительности свои слов. И поверил в них всего лишь мгновением позже, чем угасли звуки. И всего лишь мгновением раньше, чем поверила в них Илла.
— Но зачем? — раздраженно спросил Натаниел.— Лет пятьдесят назад, в разгар космического бума,— это было бы понятно. Теперь же, когда все возвращаются…
— Именно поэтому и нужно лететь теперь. Именно поэтому.
— Чтобы прослыть оригинальным? — возмутила Йорк.
— Чтобы человечество не выродилось, чтобы его не снесло потоком энтропии, всегда должен быть кто-то, идущий против ветра, плывущий против течения. В этом, наверное, и состоит тайный смысл оригинальничания.
Лента дороги дважды изогнулась в транспортной развязке и снова выпрямилась. Деревья выстреливались с обеих сторон и зелеными облачками улетали к горизонту — сначала быстро, потом все медленнее, медленнее…
— Как интересно...— протяжно сказала Илла.— Жить в марсианском городе... Совсем одному. Слушать, как завывает ветер во время песчаных бурь...
— В чем? — поинтересовался Натаниел.
— Ну... В чем-то он должен завывать! И по вечерам отыскивать на небе голубую звездочку Земли.
— Все это, извините, треп. Все мы оригинальны на словах, а как дойдет до дела...— раздраженно сказал Йорк.— Променять сто пятьдесят или даже двести земных лет на семьдесят марсианских — кто же на это согласится? Потому станции и закрылись одна за другой. Что же вы раньше не улетали, вместе с остальными энтузиастами?
— Не прошел медкомиссию. Конкурс был очень большим, брали только идеально здоровых. А у меня... есть некоторые отклонения. Может быть, потому, что мой отец... участвовал в четырнадцатой марсианской.
— А вы сейчас попробуйте,— засмеялся Натаниел.— Конкурс — ноль человек на место. Перегрузки и грудные дети выдержат. Будете нам открытки к новому году присылать. И подписываться: "С марсианским приветом…
— Натаниел, не смей! Зачем ты так? — возмутилась Илла.
— Нет-нет, я не обиделся,— успокаивающе покачал ладонью Иван.— Вы правы,— повернулся он к Йорку. — Прежде чем разглагольствовать на эту тему, я должен был…хотя бы попытаться... Мне как-то не приходило в голову. Действительно, все изменилось. Меня теперь ничто не привязывает к Земле, и конкурс — ноль. Почему бы не попробовать? — улыбнулся он.
Натаниел тоже засмеялся. Зубы у него были белые и ровные, как брусочки рафинада.
— Хотел бы я, дожив до ваших лет, сохранить чувство юмора! Извините, сам не пойму, что на меня нашло...
Илла пристально смотрела на Ивана. Пристально и строго.
— Если у вас получится... В самом деле, пришлите нам открытку. Радиограмму какую-нибудь...— сказала она и, открыв сумочку, протянула голубую пластиковую карточку.— Вот мой личный номер Всепланетной сети.

Солнце неподвижно висело в одной и той же точке идеально голубого неба. Жар его постепенно стихал — дело шло к вечеру. Старик шел вдоль берега. Впереди темнели мангровые заросли. Дойдя до Акульего зуба — без малого двухметрового камня молочно-белого цвета — старик круто свернул к морю. Прямо на гальке, вне досягаемости волн, лежал длинный плоский чемоданчик. Недовольно чмокнула крышка. Старик разложил спиннинг, проверил ход катушки, блесну. Подошел к самой воде, сильно размахнулся... Поклевка последовала на третьем броске. Он чувствовал, как бьется на крючке рыба. "Я должен увидеть ее голубую спинку и отливающие золотом бока еще до того, как подтяну ее к самому берегу,— подумал старик. — Веса в ней килограмма три, не меньше".
Старик достал из бокового кармана куртки пластиковый мешочек, положил в него еще трепещущую рыбу, закинул на плечо.
Путь его по-прежнему лежал на восток. Справа — горы и гаснущее солнце над ними, слева — мангровые заросли и, чуть дальше, болотце. Между скалистым выступом и затянутой ряской жижей — узкий проход. Он сам проторил его, срубив часть выступа. А когда-то, в первые годы, ему приходилось взбираться на отрог, потом спускаться... Может быть, зря он перестал делать это, уменьшил нагрузку?
Нет, не зря. "Гиппократ" вопил без умолку, когда он карабкался на скалу. А теперь только изредка напоминает о своем существовании.
Среагировав на отмеченное боковым зрением неясное движение, старик повернул голову. Слева, за болотцем, по переброшенному через ручей ажурному мостику, пробежал кибер-садовник. Сверкнули металлические ножки, над крабьим панцирем угрожающе качнулись клешни секаторов.
Старик взглянул на браслет. Шесть часов пополудни. Значит, спешит на подзарядку.
Отрог остался позади. Тропинка петляла между деревьями. Шоколадные и кофейные, папайи и бананы. Над ветвями трепещут разноцветные пушинки колибри порхают агути и попугаи. Старик снял куртку, до пояса расстегнул рубашку и ускорил шаг. Тропики он не любил. Выйдя на берег ручья, спустился к воде, ополоснул лицо и шею. Дышать стало легче.
Над конденсационной башней зрело большое облако. Сегодня здесь пойдет дождь. По расписанию — через полчаса. А до тамбура ему — десять минут ходьбы. Можно не спешить.
Поправив куртку и пакет с рыбой, старик вышел на тропу. Странный у меня получается рассказ, думал он. Таких еще никогда не было. То ли это старость вдруг выплеснулась на страницы, то ли... Безысходность какая-то. И он, начав диктовать, впервые не знает, каким будет финал. Да и вообще, сюжет практически не разработан. Пока это только эмоции, намертво переплетенные, как лианы: одиночество, старость, смерть. Может быть, рано он включил мнемофон?
Легкий ветерок коснулся его щеки, становясь с каждой минутой все сильнее. Старик остановился, тщательно застегнул рубашку и надел куртку. Еще несколько шагов — и между деревьями стала видна увитая лианами стена, поднимающаяся до самого неба. Смотреть на ее гребень, а тем более на затянутое паутиной небо старик не любил. В горловину туннеля, забранную мелкой решеткой, с шумом устремлялся поток влажного теплого воздуха. Надо бы проверить фильтры, подумал старик, сворачивая направо, к тамбуру. Кажется, их пора менять. Новые уже выращены. Процедура предстоит, конечно, не из приятных.
Старик прошел через тамбур. С этой стороны стена была увита плющом. Над устьем туннеля клубился туман. Чуть слышно гудели мощные вентиляторы. Дул прохладный ветер. Ускорив шаг, старик вошел в небольшой лесок и присел на деревянную лавочку, прилаженную между двумя березами. Дыхание туннеля здесь почти не ощущалось.
А может быть, назвать моего героя Джонатан Уильямс, подумал он. Или лучше — Генри?

Представитель Управления Космофлота нервно теребил значок с аббревиатурой ИИИ на лацкане пиджака. Он никак не мог понять, чего хочет от него этот странный человек. Наконец отблеск понимания осветил его озадаченное лицо. Чиновник пробежался холеными пальцами с длинными розовыми ногтями по клавиатуре терминала.
— Слушай, ыыы...— замялся он на мгновение, затравлено взглянув на Генри.— У меня тут посетитель. У него очень оригинальное предложение. В высшей степени. Тебя должно заинтересовать. Подскочишь на минутку?.. Да нет, можно без бригады,— добавил он, бросив на Генри короткий, теперь уже оценивающий, взгляд.
Генри открыл бумажник, молча положил на деку терминала кроваво-красный кристаллик.
— А это что? — недовольно спросил чиновник.
— Моя медицинская карта. Из нее, в частности, следует, что психически я совершенно здоров. Рекомендую вам еще раз связаться со своим... ыыы... приятелем и отменить визит.
Цвет лица чиновника резко изменился, почти вплотную приблизившись к цвету кристалла.
— Звоните, звоните, не стесняйтесь,— как можно доброжелательнее сказал Генри.— И если вы сами не можете решить мой вопрос, то подскажите, кто может. Проконсультируйтесь с кем-нибудь, наконец. Но только не с... ыыы. В своем ведомстве!
— Извините,— выдавил, наконец, чиновник, нажимая на клавишу повторного вызова.
— Ты еще не выехал? Чудненько. И не надо. Здесь все в порядке. Потом расскажу. Ты вечером будешь? Я сам позвоню.— Отключившись, спросил у Генри неприязненно: — Давайте еще раз. Чего вы все-таки хотите?
— Жить на Марсе. На станции Байстаун. Последняя "мельница" отчаливает туда через три месяца. Я вполне успею подготовиться.
Чиновник привстал со своего кресла.
— Но я вам уже объяснял: последняя! Чтобы вывезти оттуда последний персонал! Станция консервируется, вы понимаете? Закрывается за ненадобностью. На неопределенно долгое время. То есть — навсегда!
— Ну и чудненько! Значит, я никому там не помешаю.
— Но Земля не в состоянии будет обеспечивать вашу безопасность! Станции потому и закрываются, что обходятся слишком дорого. На порядок дороже, чем использование истеллектов. Да и пользы от них... Я имею в виду, конечно, станции,— уточнил он.
— Насколько я знаю, никто не собирается вывозить обратно на Землю имеющиеся на Марсе запасы, а также флору и фауну. Слишком дорого. И если мне удастся сохранить там экологическое равновесие — а в этом нет никаких сомнений,— то моей безопасности ничто не будет угрожать как минимум пару тысяч лет. Главное, чтобы марсиане не заглушили реактор. Мне одному будет трудно запустить его. А профилактику я уж как-нибудь сделаю. Тем более что андроидов и прочей кибернетической нечисти на Марсе — в избытке.
— Я все-таки хотел бы понять, зачем...— неожиданно тихо сказал чиновник.
— Вот-вот. Я тоже задавал себе этот вопрос. Однажды утром я проснулся и подумал: "Зачем ты живешь здесь убогой и бестолковой жизнью, когда перед тобою открыты великолепные возможности? Те же звезды сияют и над другими полями. Но как уйти от своей жизни, как переселиться туда?" А недавно один молодой человек дал мне прекрасную идею. И вот я здесь...
— Нет, это немыслимо! — снова разволновался представитель управления.— Да на каком, собственно, основании?
— На основании пункта один статьи тринадцать Всеобщей декларации прав человека, третья редакция. Вот выписка,— протянул Генри чиновнику голубой кристаллик.— Разве я плохой гражданин? Так в чем дело, почему мне нельзя лететь на Марс?
— Да знаю я этот пункт! Наизусть! — отмахнулся чиновник.— Да, каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе местожительство в пределах каждой планеты Солнечной системы, где созданы для этого приемлемые условия, включая астероиды и орбитальные космические города. Но не в одиночестве же! Все это похоже — знаете, на что?
— Знаю. На суицидную попытку. Потому вы и призывали на помощь своего приятеля. Но это не так. Попытка самоубийства, растянутая на десятилетия, попытка, успех которой определяется только ресурсами организма,— знаете, как называется?
— Догадываюсь,— впервые за всю беседу улыбнулся |чиновник.— Жизнь.
— А я собираюсь прожить еще долго. Не столько, конечно, как на Земле. Но, по прогнозу моего терапевта, лет тридцать минимум. И я не хочу терять даром ни одного дня.
— Вы придумали очень оригинальный способ прославиться,— снова улыбнулся чиновник.— Я вас очень хорошо понимаю. Книгам вашим лучшей рекламы и не придумаешь. Марсианский отшельник... Пожалуй, к вам еще и паломничество начнется! Как ни жаль мне вас огорчать, я все-таки вынужден сказать — нет!
— Разве я нарушаю закон? Кто и когда запретил отшельничество?
— Дело не в этом. Случись там что с вами — Земля не успеет прийти на помощь. Значит, кроме вас, там должен быть еще и врач. И дежурная "вертушка" с полным экипажем — на случай срочной эвакуации. Улавливаете разницу? У любого из земных отшельников на левой руке — врач-браслет "Гиппократ", гарантирующий немедленную первую помощь, а также госпитализацию в течение двух часов. А на Марсе? С вашим-то здоровьем?
— Противопоказаний нет. Я прошел спецмедосмотр.
— Его еще делают? — удивился чиновник.— Все равно. Никто не захочет брать на себя ответственность, неужели вы не понимаете? Что за чудачество...
— Тридцать девять лет...
— Что — тридцать девять?
— Тридцать девять лет назад я вышел из того возраста, когда за меня приходилось кому-то отвечать. Кто дал вам право ущемлять мои права?
— Что вы, что вы! Напротив! — замахал руками чиновник.— Мы хотим сохранить в неприкосновенности ваше главное право — жить!
— Вы лишаете меня гораздо более важного — права на риск! Я человек, а не...
— Значит, все те, кто не хочет подвергать свою жизнь ничем, абсолютно ничем не оправданной опасности,— они, по-вашему...?
— Я хочу реализовать самую человеческую из всех особенностей человека: право выбора. Вы, которые остаетесь, так же как те, вернувшиеся, свой выбор сделали. Я же не препятствовал никому?
— Еще бы! У вас, однако, замашки... извините, диктатора.
— У вас тоже. Диктатура общества над личность так же отвратительна, как и противоположная. Если, конечно, индивид не грозит своим собратьям опасностью. А я — ни в малейшей степени. Вы можете оставаться на Земле, если хотите. А я готов отдать свою правую руку, сердце, голову, только бы улететь на Марс!
— А если я все-таки скажу — нет?
— Я обращусь в соответствующий комитет при ООН.
— Полагаю, остальные десять его членов поддержат меня.
— Вы состоите в Комитете по защите прав человека?
— Нет, я имел в виду...
— А еще в газеты и на телевидение. Последний случай нарушения Декларации был, если не ошибаюсь, лет двадцать назад? Вы должны помнить. Все газеты трезвонили об этом. Некоторые репортеры именно тогда сделали себе карьеру. И адвокаты тоже. Полагаю, новое поколение журналистов и законников будет радо возможности проявить себя.
— Хорошо. Оставьте свое заявление. Я... Мы подумаем.
— Если я не успею... по какой-либо причине... на последнюю "мельницу" или, как вы говорите, "вертушку", будет то же самое. Газеты, телевидение, адвокаты... успокоюсь я только там, на Марсе.
— Ну зачем вы так...
— Извините. Но вы должны были это знать. Когда прийти за ответом?
— Через три дня. Но медкомиссию вам придется проходить заново!
— С удовольствием!

Старик поднялся со скамейки. Нужно будет добавить еще несколько фраз, подумал он. Чтобы читатель мог увидеть обстановку, в которой происходил этот диалог. Двумя-тремя словами описать просторный светлый кабинет, обитые велюром старинные кресла с высокими спинками, и тут же — ультрасовременный терминал, широкое окно с чудесной панорамой... Ну и самого чиновника, конечно,— молодого самоуверенного человека в безукоризненном темно-синем форменном кителе со значком "ИИИ". И его недоуменно вскинутые брови, так и остававшиеся в верхнем положении на протяжении всей беседы...
Тропинка вывела старика к жилым многоэтажкам. В центре — башня связи и управления, утыканная, как дикобраз, всевозможными антеннами и датчиками. Детская площадка с забавными аттракционами, теннисные корты, уютная беседка, увитая плющом... Не стучат мячи, не звенят детские голоса, пуста беседка... Старик поспешно отвел глаза. Подошел к своему дому, присел на ступеньки у входа. Что-то затянулась сегодняшняя прогулка, подумал он. И рассказ какой-то странный получается. Наверное, потому, что он до сих пор не знает, чем все закончится. А ведь от этого зависит тональность и, значит, слова, которые он должен выбрать. И тем более имя героя. Может быть — Константин?

Громко цокали тяжелые ботинки. Оранжевый комбинезон — прихоть чиновников из Управления — чуть слышно шуршал при каждом шаге. Константин глубоко вздохнул. Ну что же, вот он и на пороге своей мечты. И на пороге Земли — тоже. Еще несколько цоканий, досмотр, короткое путешествие на электробусе...
Какая-то посторонняя мелодия вплелась в нехитрый марш его шагов, аранжированный шуршанием комбинезона. Как будто стальной шарик запрыгал по кафельным плиткам — все чаще, чаще, чаще... Константин оглянулся.
Девушка — тонкая, хрупкая. Золотистая юбка плещется вокруг острых коленок. Правой рукой придерживает свисающую с плеча сумочку, в левой — букет цветов. Незабудки. Через мгновение он узнал ее: Илла. Улыбнулся.
— Как вы узнали?
— Мне очень хотелось вас проводить. Я боялась, что — никто... Еле выпытала у этих, из Управления. Почему они скрывают?
— Подозревают, что я таким образом делаю себе паблисити, пытаюсь вернуть популярность своим романам. Уверены, что, убедившись в полном отсутствии рекламы, я вернусь вместе с последней партией марсиан. Оформили все это как творческую командировку от пенклуба.
Илла открыла сумочку и вынула миниатюрную стереовидеокамеру.
— Я — корреспондент телегазеты "Солнечный круг". Вы позволите — короткое интервью? Ну, пожалуйста! — умоляюще прижала она к рукоятке камеры вторую ладонь, по едва заметному движению рук Константина безошибочно определив его отношение к подобному повороту событий.— Вы — последний из землян, улетающий на другую планету. Последний,— обреченно повторила она.— Наша телегазета закрывается. Или должна будет изменить свое название, что, в общем-то, одно и то же. Это ведь как имя человека, измени его — и человек неизбежно становится другим.
— К сожалению, ничем не смогу вам помочь. Я дал слово чиновникам из Управления, что не буду привлекать к себе внимания. По-моему, они очень сожалеют о своем решении и готовы воспользоваться малейшим поводом для его отмены.
— Но почему?
— Наверное, все-таки сомневаются в моем психическом здоровье. Резон есть: по сути, любая неординарность в мыслях и поведении — это болезнь. Но настолько редкая, что встречается у одного-единственного человека. Каждый из нас неизлечимо болен индивидуальностью.
Илла на секунду задумалась.
— Хорошо... А если мы передадим интервью уже после того, как вы останетесь на Марсе? Даже после возвращения "мельницы" на земную орбиту?
— С моей стороны возражений не будет. И если вы получите согласие мистера...— он похлопал по карманам в поисках записной книжки,— про себя я называю его мистером ИИИ...
Илла включила камеру. Из рукоятки выползли усики микрофонов.
— Надеюсь, Управление космофлота в конце концов даст разрешение. Почему вы летите на Марс?
— Потому что считаю отказ Земли от заселения Солнечной системы ошибкой.
— Вы надеетесь ее исправить?
— Это не в моих силах. Но я не хочу усугублять ее, оставаясь вместе со всеми в колыбели.
— Вы считаете, что десять миллиардов землян заблуждаются, а вы, один-единственный, правы?
— Я не один. Со мною Циолковский, Королев, Гагарин, Армстронг и еще тысячи людей, проложивших дорогу в космос. Вернее, я — с ними. Заурядный ученик гениальных учителей.
— Чем вы будете заниматься на Марсе?
— Тем же, чем занимался почти всю жизнь,— писать фантастические романы.
— О заселении Солнечной системы?
— Нет. Об этом я сказал уже достаточно. На очереди — планеты ближайших звезд.
— Вы полагаете, на Марсе вас посетит вдохновение?
— Цели детей редко соответствуют замыслам родителей. Надеюсь, наших внуков когда-нибудь посетит космическое вдохновение, и тогда мои книги снова понадобятся.
— Вы не боитесь одиночества?
— Нет. В кристаллотеке Байстауна — пять миллионов отборных записей. Книги, фильмы, музыка. Достоевский и Джойс, Бах и Чайковский, Кант и Соловьев. Изысканное общество, не правда ли?
— И все-таки... Что послужило поводом для столь странного решения?
— Я не принимал участия в строительстве внеземных станций. Но я столько мечтал и думал о космических городах, что они стали для меня... как дети, понимаете? И вот теперь они умирают. И я подумал: до тех пор, пока на Марсе будет жить хоть один человек, будет жить и мечта. И если этим человеком буду я, то последний космический форпост погибнет... во всяком случае позже, чем я. И мне не будет так горько и одиноко, как было бы здесь, на Земле.
— Продолжается посадка на рейс сто семьдесят девять "Земля — Гагарин". Пассажиров просим пройти в сектор четыре,— объявил диспетчер.
— Что же, желаю успеха. В добрый путь! И, как говорится, до встречи на Земле? — Голос Иллы задрожал, и Константин испугался, что она сейчас заплачет.
— До встречи на Марсе,— улыбнулся он.— Я буду ждать вас, землян.
Илла опустила камеру. Послышались шаги, женский смех, детский щебет. Константин оглянулся. Мужчины в темно-синей форме, нарядно одетые женщины, рой ребятишек.
— Это — экипаж вашей "мельницы",— догадалась Илла.— До "Гагарина" они полетят пассажирами, вместе с вами.
— Я знаю.
Среднего роста крепыш отделился от толпы.
— Насколько я понимаю, именно вас мы должны доставить на Марс? — Он протянул руку.— Капитан Уайлдер.
Илла отпрыгнула, как испуганная кошка, и уже вовсю работала камерой. Интересно, кто она, думал Константин, пожимая сильную руку капитана. Просто опытный репортер, делающий карьеру на экзотических событиях? Отлет последнего космического пассажира не менее знаменателен, чем старт Гагарина. Но мало кто понимает это. Эпохи начинаются под гром салютов, а уходят тихо и незаметно, как осенние дожди.
А может быть Илла — его единомышленница? Единственная на всей земле...

Старик прервал запись. Он вдруг понял, почему этот рассказ получается таким странным. Да потому, что он — не фантастический! Фактически — автобиография. Ни оригинальной гипотезы, ни динамичного сюжета... И главное — нет неожиданной развязки.
Он задумчиво повертел в руках пластину мнемофона.
Может быть, не стоит продолжать? И не надо себя обманывать. Развязка — мрачная и тривиальная — может наступить в любую минуту.
Упрямо сжав губы, старик включил мнемофон.

— Только что получена радиограмма с Земли,— сказал, старательно пряча глаза, Хетэуэй.— Мне поручено забрать вас с собою. Во что бы то ни стало. Реактор заглушить, станцию законсервировать. Вылет предписывается отложить на неделю.
— Я ждал этого. Иначе бы меня не отпустили Земли. И как вы собираетесь выполнять указание? Связать меня, усыпить или...
— Мне бы не хотелось... насильно,— сказал Хетэуэй и посмотрел в глаза Константину твердо и прямо.
— То, что я сейчас скажу, может быть воспринято как угроза... даже шантаж... но вы должны знать: это будет не просто насилие, но — убийство. Живым до Земли вы меня не довезете.
Комендант станции вскочил с кресла.
— Ну почему, почему решение должен принимать я? Откуда вы свалились на мою голову?
— С Земли.
Константин тоже встал с низкого кресла, подошел окну. Внизу двое марсиан укладывали на платформу электрокара багаж.
— Зачем вы прилетели сюда? Кто вас звал?
— Чтобы сменить вас. Чтобы Марс оставался обитаемым. Чтобы не умирало космическое будущее человечества.
— Оно не умрет. Истеллекты-андроиды забираются |все дальше и дальше. Чтобы потом любой, да-да, любой землянин, надев шлем и включив запись психофильма, мог прогуляться по раскаленной поверхности Меркурия или по ледяным полям Плутона. Уже готовится Первая межзвездная... Чего же еще?
— Род человеческий должен заселить все планеты всех звезд.
— Но вдали от матери-Земли люди не могут быть счастливы! Только благодаря синхронизации с ее животворящим полем коренные земляне и живут теперь так долго! На прекрасной и ласковой планете, наслаждаясь любовью и радуясь каждому новому дню!
— Это замечательно. Но задача человечества — заселить Космос.
— Дети переселенцев не поймут и простят своих родителей. Они будут чувствовать себя неполноценными, изгоями, неизлечимо больными...
— Мне нечего возразить на это. Кроме одного: без космической экспансии человечество рано или поздно погибнет. И значит, кому-то нужно ее продолжать. Хотя бы одному.
— Вы сумасшедший.
— Только потому, что вас — десять миллиардов, а я — один.
— Вы ничего не добьетесь этим.
— Зато мне не в чем будет раскаиваться.
Снизу донеслись три длинных гудка. Марсиане закончили погрузку и стояли рядом с каром, задрав головы. Хетэуэй подошел к окну, помахал им рукой.
— Мне пора.
— Что вы решили со мною сделать?
— Обнять на прощание и поцеловать.
Константин почувствовал, что глаза его становятся влажными.
— Надеюсь, наказание будет не очень суровым. А отбыв его... Я не позволю Земле забыть, что один из ее сыновей... звездными ночами... любуется ею... и ждет. Не позволю.
— Спасибо.
Они обнялись.
— Я не хочу, чтобы кто-то делил со мною ответственность за это решение. Поэтому... Не нужно нас провожать.
— Я подниму перископ.

Старик выключил мнемофон и впервые за весь день взглянул в темнеющее небо, от горизонта до горизонта затянутое паутиной несущих конструкций. Искусственное солнце, неподвижно застывшее над скалами в центре станции, угасало синхронно с естественным. Два солнца стынут... Ему вдруг до дрожи в коленях захотелось увидеть чистое небо, не перечеркнутое тонкими черными линиями, увидеть закат солнца — крохотного, негреющего, но зато настоящего. Он вскочил, сунул мнемофон в карман и, оставив на скамейке мешочек с рыбой, почти по бежал к главному шлюзу. "Ти-ти-ти-тааа",— всполошился врач-браслет, и старику пришлось умерить шаг. Время развязки еще не наступило, подумал он. Вот допишу рассказ, тогда...
Тускло-желтый холодный диск солнца уже касался краем горизонта. Фобос, продолговатый, как мяч для игры в регби, мчался прочь от светила так быстро, что это можно было заметить безо всяких приборов. Из-за горизонта сломанным великаньим зубом выпирала громада Олимпа, увенчанная ослепительно белой снежной короной. Впрочем, если зуб, то — коронкой, поправил себя старик.
Он вышел из трюма песчаного корабля и осторожно ступил на ржаво-оранжевый грунт. На пустыню падали сумерки. Небо, розовое еще десять минут назад, быстро становилось фиолетовым, и старику казалось, что его корабль — крохотное шестиколесное насекомое, забравшееся в чащу гигантской фиалки.
Он стоял на осыпающемся берегу древней реки Ниргал. Миллиарды лет назад опустело и высохло ее русло, но морщина, прорезанная на лике планеты, не исчезнет вплоть до ее гибели. А творение рук человеческих...
Старик оглянулся. Далеко, у подножия большого холма, светились четыре гигантские полусферы станции Байстаун. Эмбрион так и не родившегося города. Не пройдет и тысячи лет, как страшные марсианские бури занесут купола ржаво-рыжим песком. Опоры в конце концов не выдержат... Но еще раньше погаснет неистовый огонь в термоядерном реакторе — отсюда хорошо видны его разновеликие кубики, поставленные один на другой, по ту сторону холма,— и все живое на станции замерзнет в одну из ночей, так и не успев проснуться.
Старик прошел несколько десятков шагов вдоль русла и остановился. Какая-то мысль промелькнула в его голове. Старик замер. Не из боязни спугнуть ее. Наоборот, чтобы ее бледная тень, не заметив его, летела дальше, к подножию фантастической горы Олимп. Старик узнал ее. Это та самая утренняя мысль, от которой на этот раз ему не удалось спрятаться. Словно хищник, заметивший добычу, она вернулась и вонзила в мозг страшные когти одного-единственного слова: "Зачем?" Зачем поддерживать порядок на станции, тщательно следить за реактором, еженедельно выгонять порядком изношенные механизмы на очистку взлетно-посадочной полосы? Зачем отыскивать в небе не нуждающуюся в его существовании яркую голубую звезду? Зачем, вопреки очевидному, еженедельно отправлять на Землю короткий отчет с результатами наблюдений, в конце которого — несколько сентенций или коротенькое эссе? И раз в два года — очередной фантастический роман... Зачем? Никого не интересуют космические полеты и внеземные поселения. Никто не читает его романов. На Земле их воспринимают в лучшем случае как чудачество человека не от мира сего. От мира марсианского...
С трудом наклонившись — в суставах скафандра что-то тяжело проскрипело — старик поднял камешек и, неуклюже размахнувшись, бросил его в реку. Через несколько секунд послышался всплеск. Старик знал: это иллюзия. Каменистая осыпь там, внизу, недолговечный звуковой канал, образующийся в этом месте при смене дня и ночи, да неисправный усилитель скафандра — и вот уже русло Ниргала заполнено до краев, совсем как в одном из его старых романов. "Лгите, писатели, мы сделаем из лжи быль! Чудеса и диковины... Передай дальше"... Когда-то эта эстафета представлялась бесконечной, принимать в ней участие почиталось за великое счастье. А теперь некому передать палочку. Хоть бросай ее в Ниргал...
Старик швырнул еще один камешек. Заселить Необитаемое, одолеть Время, пожирающее человечество, не дать Пустыне поглотить Город — вот зачем он прилетел на Марс. Ничего у него не получилось, ровным счетом ничего. Игра проиграна. Ему плохо удалась суицидная попытка, называемая — жизнь.
Солнце давно упало за горизонт, оставив на черном бархате неба драгоценные камни звезд. Бриллианты, рубины, сапфиры... Алмазная пыль Млечного пути... Далекие, прекрасные звезды! Люди отказались от вас, уступив право первородства истеллектам. Отказались все, кроме него, старика. Он теперь — единственный и последний владелец этого богатства. Последний из марсиан...
Мышцы шеи затекли, и старик опустил голову. Пора.
Включив нашлемный фонарь, он подошел к песчаному кораблю. Тысячи зайчиков запрыгали по блестящим спицам больших, выше человеческого роста, колес. Поднявшись по крутой лесенке в трюм, старик велел кораблю возвращаться. День был чудесный и долгий, подумал он, а теперь мне пора спать. Старая кровать с латунными шарами ждет меня...
На другое утро старик поднялся позже обычного. Такого не случалось с ним уже много лет. Что-то произошло на станции, подумал он, тщательно выскабливая подбородок. Или вот-вот произойдет. Марсотрясение? Извержение вулкана? Наводнение? Старик усмехнулся. Лучший способ проверить правильность мысли довести ее до абсурда. Вода здесь — только в кристаллическом состоянии. Если бы что-то грозило станции, Арес уже давно бы сообщил об этом. Щупальца его термо-сейсмо-био и еще бог знает каких датчиков тянутся на многие километры во все стороны от Баистауна. Появись хотя малейшая угроза, все андроиды и киберы давно бы уже были на ногах.
Выгнав уборщиков и ремонтников на полосу космодрома, старик поднялся в рубку — небольшое помещение с тремя терминалами и десятком разнокалиберных экранов. 
— Арес, как дела?
— Готовность к передаче через семнадцать минут.
На боковом дисплее высветились и начали меняться колонки цифр: Арес проверял передающую аппаратуру. Над Первым куполом станции в это время поворачивалась остронаправленная антенна, отыскивая спутник межпланетной связи.
— Арес, дай мне, пожалуйста, последнее наше сообщение, вернее, добавление к нему.
— Продиктовать или на дисплей?
— Лучше... пожалуй, прочитай.
Последнее время у него стали быстро уставать глаза. К счастью, истеллект быстро научился читать именно с теми интонациями, которые были свойственны его единственному собеседнику, и безошибочно подобрал тембр голоса. И теперь старику казалось, что звучит его собственная речь, записанная на мнемофон.
"Мы любим воображать блаженные места в каком-нибудь дальнем небесном уголке Вселенной, где-то в созвездии Кассиопеи, вдали от шума и суеты Оказалось, что мое жилье находилось именно в таком укромном, нетронутом уголке космоса. Если стоит селиться в подобных местах — вблизи Плеяд или Гиад, Альдебарана или Альтаира, то мне это вполне удалось — я настолько же удалился от прежней моей жизни и стал для своего ближайшего соседа столь же крохотной звездочкой, видимой ему только в безлунные ночи..."
Старик нахмурился. Кажется, передавая этот отрывок, он забыл указать автора. Но вряд ли его уличат в плагиате. Никто не читает старинных книг. Никто не заподозрит, что эти фразы были написаны в девятнадцатом веке Ему было жалко этих слов, навсегда уснувших в пыльных кристаллах памяти земных библиотек Неделю назад он решил: пусть они, сорвавшись с антенн спутника-ретранслятора, умчатся к далекой голубой Земле, где их, может быть, прочтет дежурный оператор. Пусть они, миновав земную орбиту, летят десятки лет в безжизненных и вечных просторах космоса, постепенно исчезая в его шумах, где их не прочтет никто и никогда. Пусть...
— Получено срочное радиосообщение, — сказал Арес.
Предчувствие не обмануло меня, подумал старик. Вот оно, случилось. По расписанию время приема — через сорок восемь часов. И еще ни разу за все почти тридцать минувших лет распорядок не был нарушен.
— Разрешите зачитать?
Старик колебался. Три года назад Земля сначала мягко, потом настойчиво и, наконец, в ультимативной форме предложила ему вернуться. Он спросил, чем вызвано такое требование, но вразумительного ответа не получил. Сославшись на Всеобщую декларацию, он отказался. Земля пригрозила прекратить сеансы связи. Старик, после недельного раздумья, ответил, что если дело только в экономических трудностях, от готов отказаться от связи. И добавил: "Для меня большая часть так называемых новостей — не что иное как сплетни, а те, кто с жадностью ждет их — старые кумушки за чашкой чая. Сообразительный человек может заготовить такие новости на двенадцать лет вперед и не ошибиться". Сослаться на источник он в тот раз не забыл.
После этого диалог с Землей разбился на два монолога: приемные антенны по-прежнему улавливали еженедельный блок новостей, который Арес упрятывал в своей необъятной памяти, а старик, как ни в чем не бывало, добавлял к массиву обязательной информации, собираемой и обрабатываемой истеллектом, несколько страничек своих наблюдений и размышлений. Но знакомиться с блоком земных новостей он перестал.
— Так что, зачитать?
— Пожалуй, нет.
— Внимание! — официальным голосом объявил Арес.— Над посадочной полосой — марсианский челнок. Включаю навигационные огни и маяки. Роботы-ремонтники закончили работу и возвращаются в ангар.
Называется — гром среди ясного неба, подумал старик. А я-то думал, что на Марсе не бывает гроз...
— Прошу повторить.
— Пробный заход на посадку совершил челнок "Тирр". Командир экспедиции Уильям Томас хочет говорить с вами.
— Нет. Пока нет.
Они решили забрать меня отсюда, понял старик. Видимо, я стал мешать землянам наслаждаться их так называемым счастьем. Стал бельмом на глазу, костью поперек горла. И никакие ссылки на Всеобщую декларацию… Они изменили ее! Ну конечно! Абсолютным большинством голосов...
Через мгновение он уже знал, что должен делать.
— Сеанс передачи отменяется. Арес, готовься к приему гостей. А я... Я выйду им навстречу.
Старик бросился было к лифту, потом повернул к лестнице. Спокойнее, спокойнее. Не хватало только застрять между этажами. Один раз такое уже было.
Выскочив из башни управления и связи, он на мгновение остановился. До ближайшего шлюза — парадных ворот Байстауна — с полкилометра, но он выходит как раз в сторону полосы. До второго — втрое дальше. Ага, есть же велосипед. Он редко пользовался им, предпочитая ходить пешком, но в данный момент...
При каждом движении педали поскрипывали, словно колеса несмазанной телеги. Что такое телега? Ти-ти-ти-тааа... На мгновение отпустив руль, старик содрал с руки браслет и отшвырнул его прочь. Яблоневая аллея кончилась, по обеим сторонам дорожки потянулись заросли смородины и крыжовника. Быстрее, быстрее... Вот и Стена. Абсолютно прозрачная и чудовищно прочная. Редкие ребра каркаса и геометрически правильная граница, отделяющая кажущуюся неестественно зеленой траву от ржаво-оранжевого каменистого плато, безошибочно указывают ее местонахождение. Шлюз стилизован под небольшой двухэтажный флигель. Резко затормозив, старик бросил велосипед у крыльца, рывком открыл дверь. Скафандры — в нише слева, шесть абсолютно одинаковых манекенов. Не забыть запасные кислородные баллоны и аккумуляторы. А главное...
— Арес, я готовлю землянам сюрприз. Пожалуйста, не говори им, что я покинул пределы станции.
— Но я не понимаю...
— Потом поймешь.

Песчаный корабль резво катил по каменистому плато. Купола Байстауна давно скрылись за горизонтом. Когда подвеска не успевала отрабатывать рельеф, кабину слегка покачивало.
Старика клонило в сон. Он еще раз пересчитал оставшиеся баллоны и аккумуляторы. Кислород кончится раньше, через четырнадцать часов. Дописать свой рассказ он уже не успеет. Развязка наступила раньше, чем он рассчитывал, и довольно неожиданная — какой и должна быть у хорошего рассказа!
Они прилетели, чтобы забрать его. Кажется, теперь он понимает, почему. Он стал мешать им. Невольно сыграл роль плачущего ребенка, омрачившего и сделавшего невозможным счастье целой цивилизации. Они долго ждали, пока он умрет, а потом спохватились, что мертвый — значит, вечный. Его уже нельзя будет заставить быть таким, как все. И они решили силой вернуть его на Землю, чтобы там, вместе ними, он забыл о погибших марсианских станциях, бесславно угасшей космической судьбе человечества.
Не выйдет!
Впервые за много лет старик рассмеялся. Все-таки он умрет раньше, чем последний марсианский город. Смертию смерть поправ... В его случае это значит — опередив.
— Алло, алло, вы слышите меня? — раздался вдруг звонкий высокий голос. Старик вздрогнул и оглянулся. По следам его корабля, проворно перебирая лапами, бежал устрашающего вида паукообразный механизм. Старик взглянул на лаг. Скорость предельная, не уйти. Возьмут в кольцо, и он окажется в ловушке. Окружат со всех сторон, и станут сходиться... Теперь-то он точно знает, как следовало назвать героя рассказа. Спендлер. Ну конечно, Спендлер! Последний марсианин. Что же, оно и к лучшему. Не придется выбирать между двумя разновидностями удушья — быстрым и медленным. Рывком поднять забрало шлема — и все...
На спине паука подпрыгивала и размахивала рукам маленькая серебристая фигурка. Девушка. К тому же одна... Странно.
Песчаный корабль замер на краю темно-оранжево насыпи. Через несколько секунд рядом остановился паук. Из-под лап брызнули мелкие камушки.
— Мы вас ищем, ищем! Весь город уже облазили! А я как увидела велосипед перед флигелем, так сразу и догадалась! Что же вы не встречаете гостей?
Девушка легко спрыгнула на грунт, и длинные волосы чуть не выплеснулись из большой прозрачной полусферы, почти невидимой над горловиной легкого скафандра.
Какая-то новая конструкция. Мой по сравнению с ним — как черепаший панцирь, думал старик, аккуратно (и неуклюже, должно быть!) спускаясь по трапу.
— А вы совсем, ну совсем не изменились! Точно такой же, как на фотографии, которая висит над маминым терминалом. Вы помните мою маму? — спросила девушка, и в глазах ее промелькнула тревога.— Почему вы молчите?
— Помню,— хрипло сказал старик, с трудом разлепив губы.— Если ее имя Илла, то очень хорошо помню!
— А кто еще прилетел с нами... Угадайте!
— Зачем? — невпопад спросил старик.— Зачем прилетели? Чтобы увезти меня отсюда?
Девушка рассмеялась.
Экая она смешливая, неприязненно подумал старик и вдруг почувствовал, что улыбается.
— Мы прилетели на Марс, чтобы жить здесь! И строить города, и развести сады, только не под куполами, как сейчас, а под открытым небом. Для начала — пять тысяч деревьев! Вы живете здесь и ничего не знаете. А вся Земля сейчас бурлит, как во времена Великого переселения народов. И уже готовятся десанты на Титан и на Европу! В полном соответствии с вашими романами! Их сейчас издали — миллионными тиражами...
— Но здесь холодно... И почти нет кислорода...
— Зато много так нужного деревьям углекислого газа! А тепло нам дадут зеркала. Они такие огромные, что даже в сложенном виде больше самой длиннокрылой "мельницы". И для них строят специальные межпланетные буксиры. Они доставят зеркала на стационарную марсианскую орбиту, развернут, сориентируют... Да что же я объясняю! Вы лучше меня все знаете!
— А вода?
— Пригоним ледяные глыбы из пояса астероидов. А какую-то часть добудем на месте. Для того и прилетели так рано. Хотя не только для этого. Еще — чтобы поддержать вас...
— Мне вполне хватало и Ареса. А как же... Как же долгая счастливая жизнь на Матери-Земле? Вы... пожертвовали ею?
— Нет,— снова засмеялась девушка,— напротив! Наши биоритмы — всех тех, что прилетел сегодня, и тех, которые будут прилетать сюда через месяцы и через годы — почему-то не захотели синхронизироваться с земными. Никакие лекарства и экстрасенсорные воздействия не помогали — разве что ненадолго перестроят ритмы, а потом назад. Земля была нам мачехой. И все долго горевали, пока кто-то не заметил, что у некоторых из нас, пасынков, ритмы точно такие же, как и у вас... Это назвали "марсианским синдромом" и вначале не знали, что с ним делать. Пока не разыскали в архивах ваши предполетные медицинские карты и не высчитали, что с таким ритмом на Земле вы давно бы уже... умерли,— виновато улыбнулась девушка,— а вы... вы стали героем... Благодаря вам выяснилось, что мы — дети Марса, и только здесь сможем жить долго и счастливо.
— Но я... Я все-таки не понимаю, почему? Как такое могло случиться?
— Ваш отец, кажется, побывал на Марсе?
— Да, но...
— А моя бабушка участвовала в Седьмой международной. У многих из тех, кто прилетели, долгое время жили здесь родители... Мы — второе и третье поколение марсиан, некоторые — даже четвертое. Но узнали об этом только три года назад. Перестройка ритмов идет через генотип, понимаете?
— Нет, не понимаю. Это противоречит существующей парадигме.
— И никто не понимает. Пока,— засмеялась девушка. —Тем не менее, уже выявлены пасынки, родившиеся под знаком Юпитера и Сатурна,— они тоже готовятся. Космическая одиссея только начинается. Род человеческий должен заселить все планеты всех звезд... Ой, что мы все стоим! — схватилась она за полусферу над своей головой двумя руками и вздрогнула.— Нас же ждут в городе! Ваша правнучка так плакала, когда вы потерялись! Поедемте на "Косиножке" — он быстрее бегает. А песчаный корабль пусть катится следом, хорошо?
— Хорошо, Аэлита, хорошо!
Девушка замерла на нижней ступеньке трапа и удивленно обернулась.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? Я так обрадовалась, когда вас нашла, что даже не сказала...
— А где сейчас Лось?
— Ой! Вы и это знаете? — растерялась Аэлита. — Вообще-то его фамилия Лосев. Он прилетит через год, разворачивать зеркала. Но он... Он коренной землян. Ему нельзя... Вначале я не хотела улетать, но он настоял... Из-за меня... И вот, целый год... А вдруг он передумает? Я и хочу этого, и боюсь... Нет, ну откуда вы это знаете?
Ты и не представляешь, прекрасная марсианка, как много я знаю, думал старик, наблюдая за движением длинных паучьих лап и отвечая что-то невпопад. Я знаю, что никакие космические катастрофы теперь не страшны людям. С каждым годом все дальше и дальше будут уходить они в холодные просторы Галактики, наполняя их своим теплом и дыханием. Но в кубке, до краев наполненном счастьем, всегда есть капелька грусти. Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски будет лететь по всей Вселенной, зовя, призывая, клича,— где ты, где ты, любовь?.. Вот этой фразой и нужно будет закончить рассказ. А начинать его следовало совсем иначе. Скажем, так: "Поднявшись до середины холма, старик остановился..."