И не был

Убийцею создатель Ватикана?

А. Пушкин, "Моцарт и Сальери"

Чем могу быть полезен? Вы, должно быть, дом отдыха ищете? Так это дальше. Как три березы минуете, сразу налево.

Совершенно верно, Кругляхин Леонид Зиновьевич, собственной персоной. А вы, позвольте полюбопытствовать, по какому вопросу? Страховой агент меня осчастливил позавчера, на водопроводчицу вы не похожи. Скорее уж на наводчицу.

Нет-нет, это я так, про себя. Обычная стариковская воркотня. Так чем...

Проходите, раз уж пришли.

Да, не очень-то. Вежливость, она как скоростная выносливость: стоит пару дней не потренироваться — и результаты падают. А я последнее время редко упражняюсь.

Сдаюсь, сдаюсь! Простите великодушно! Я так давно не общался с живыми людьми и тем более с хорошенькими девушками, что... Видите, даже комплименты делать разучился.

Страховой агент — он и есть страховой агент, не более... Сюда, пожалуйста.

А это уже вы пытаетесь мне покомплиментить. Я польщен, польщен! Весь этот сад я поднял своими руками. Здесь яблони, всего три. Зато чистые линии. Вон та, разлапистая, — антоновка, настоящая, бунинская. Сейчас такую редко у кого найдешь, все гибриды, гибриды... Не люблю, знаете ли, помесей — ни в собаках, ни в деревьях, ни в людях. Там, возле гаража, вишни...

Я не о чистоте крови говорю. Отец у меня русский, мать из польско-украинской семьи, так что было бы просто смешно... Человек определяется другим. По мне, если честен — то во всем и до конца, если влюбчив — так превзойди самого Дон Жуана, ну, а если ненавидишь...

Почему же, не обязательно. Ненависть тоже должна быть гуманной. Вы спросили так потому, что, подобно остальным, считаете меня... убийцей?

Нет, не оправдал. Меня освободили по состоянию здоровья, а это — совсем другое дело. Оно-таки остается судебным. Суд и судьба — одного корня, не замечали?

Это хорошо. Дай вам Бог и в дальнейшем не обращать. Входите, смелее. В этом кресле вам будет удобно. Я сам сплел его из прутьев. Чуть-чуть воображения, капельку желания — и веранда обставлена! Если не возражаете, мы здесь и остановимся. Вечер обещает быть теплым.

                                     *        *        *

Ну-с, и какова же цель вашего прихода? Только не говорите, что кто-то там заинтересовался плодам моей, так сказать, научной деятельности. Последнюю работу я опубликовал лет пятнадцать назад, а научные результаты — продукт скоропортящийся. Их выбрасывают на помойку раньше, чем успеют побледнеть чернила и пожелтеть бумага, на которой они были впервые зафиксированы. К тому же гонка познания потеряла для меня свою привлекательность, и сейчас я ничем таким не занимаюсь.

Не вижу смысла. Древний грек, пробиваясь сквозь шторм в спасительную бухту, выливал за борт несколько амфор прекрасного оливкового масла, чтобы умаслить, так сказать, грозного Поссейдона. В начале нашего века старый морской волк, вышибая дно у бочонка с какой-нибудь маслянистой дрянью, уповал на милость ее величества Гидродинамики. И в том, и в другом случае волнение моря несколько уменьшалось; каждый из мореплавателей был уверен, что вполне познал законы, которым нужно следовать в лучшем из миров. Только то, что эллины называли мифом, современные жрецы обзывают парадигмой. Ну и что? Сейчас господствует теория кваркового строения элементарных частиц, через двадцать лет в основание мира будет положен другой кирпичик. Ну и что, я спрашиваю, ну и что? Станет ли человек от этого счастливее?

Некоторое ослабление гнета пространства и времени — вот, пожалуй, единственное, чего нам удалось достичь. Мы побывали на Луне и скоро оскверним своими следами дно марсианских каналов, для путешествия на другой континент ныне достаточно нескольких часов, наслаждаться изысканной музыкой и шедеврами живописи можно, не вставая с мягкого кресла; уменьшилось ли от этого количество самоубийств?

Да, возросло, и многократно. В погоне за знанием мы как-то незаметно забыли, что наука — средство, а не цель. К тому же средство с каждым веком все более опасное и в чем-то даже безнравственное.

Ишь, как вас задело... Ладно, последнее определение пока снимаю как недоказанное.

Гармония человека, общества и природы.

Истина всегда кажется тривиальной — после того, как она высказана другими.

Прежде всего — уйти в другой мир. Туда, где чисто и светло. Здесь, в нашем трехмерии, уже ничего сделать нельзя. Слишком много грязи и подлости накопилось, слишком загажено все вокруг.

Тогда его нужно создать — из пустоты, из небытия. Больше другой мир сделать не из чего.

Да мало ли способов... Силой воображения, например.

Конечно, не получится. Но ее и не нужно разменивать на такие пустяки. Зажигать звезды, не меньше — вот на что следует тратить эту огромную силу. Только вначале нужно научиться ею пользоваться.

Нет, не умею. Пока. Иначе я давно бы уже...

Вы напрасно иронизируете. Да, сумасшедший тоже вылепливает альтернативный мир — но лишь для себя одного. Ему не хватает воображения и воли, чтобы сделать свое убежище доступным для других. Великие ученые в этом смысле более удачливы. Мир, предложенный Бором и Эйнштейном, тоже противоречит здравому смыслу, но он открыт для многих. И, как все прочие, будет сдан в архив через какую-нибудь сотню лет... А ведь я по сравнению с ними — коротыш, гном, мальчик-с-пальчик. Априори известно: первым к финишу я не приду. Да и нет его, финиша. Спираль раскручивается в бесконечность. Так во имя чего я должен тянуть собственные жилы, превышая предел текучести материала, из которого они сделаны? Но только так и можно было попасть в группу лидеров... Все, хватит, навоевались! Штык в землю! Хотя, не скрою, кое-чего и мне удалось достичь.

Криогенной техникой. Вам знакомо это понятие?

Почти. Холодильниками, как ни странно, занимается холодильная техника. А я всю жизнь искал способы быстрого сжижения газов. При какой температуре кипит гелий?

Не угадали. Минус девяносто... Лет тридцать тому я сказал бы, что вы перепутали с прямым углом. Отрицательным.

А сейчас я прошу прощения за бестактный вопрос. Вы не специалист и поэтому имеете право на незнание.

Чтобы убедиться: вовсе не научные достижения... Вас наверняка интересует дело, за которое меня не посадили.

Грубо, но зато точно. Так вот, все, что я имел по этому поводу сказать, я уже сказал: вначале на суде, потом психиатрам и еще два раза в той же последовательности. В результате — тяжелое нервное истощение, полтора месяца в психиатрической клинике... Но крыша у меня не поехала! Третью экспертизу проводили такие светила, что если бы они абсолютно здорового человека признали шизофреником, — он бы первый в это и поверил. Восстановление моей вменяемости абсолютно доказано, мне даже дееспособность не ограничили. А невиновность, как известно, в доказательстве не нуждается. Поэтому... Разрешаю откланяться. Или я опять напутал в формулах вежливости? Они, знаете ли, всегда давались мне с трудом. Математические проще. Вас проводить?

Вот как? Зачем же вы пришли, если моя персона вас настолько не интересует? Только для того, чтобы сообщить мне об этом?

Ничего, я не обидчив. Если хотите знать, меня самого...

Хорошо. Я добиваюсь этого от вас уже битый час.

Девенцова?! Вы спрашиваете, знал ли я Сергея Викторовича? Ай да шутка! Или насмешка?

Да-да, я понимаю, не хотели...

Знаете, давайте начнем все сначала. Поскольку вы уже здесь и, кажется, достаточно хорошо подготовились к беседе... А кто вас, позвольте полюбопытствовать, направил ко мне? Это не имело бы никакого значения, интересуйтесь вы лично мною. Насколько я понимаю, это не совсем так. И даже совсем не так. Но тогда я должен иметь четкое представление, на какую аудиторию рассчитан ваш журнал. Или газета. Или...

Так кто ж вы наконец?

М-да. Как это я сразу не догадался? "Общество любителей музыки Девенцова". Название несколько длинное, но весьма конкретное. И много ли, простите, любителей объединяет ваше общество?

Включая меня? Ха-ха! Живешь вот так, живешь — и не знаешь, что стал членом еще одного общества! И, конечно же, добровольного?

Хе-хе! Так вы пришли собрать с меня членские взносы?

Елена Васильевна! Куда же вы? Ну, не сердитесь, я пошутил. Пожалуйста, не уходите. Я больше не буду. Ничего-ничего, я сам. Дерево — изумительно прочный материал. Как видите, со стулом, несмотря на его ажурность, ничего не случилось. Садитесь, пожалуйста. Можно я буду называть вас просто Лена? Так звали мою дочь.

Почему? Жива и здравствует, трех детей родила.

Я не оговорился. Звали, а не зовут. Единственный суд, не признающий презумпцию невиновности, — это суд наших собственных детей. Так что внуков у меня, можно сказать, и нет.

                                     *        *        *

Пожалуйста, не отказывайтесь. Предлагать вам холостяцко-стариковский ужин я не собираюсь, а вот чаем угощу. Настоящим, из самовара. И тоже, заметьте, из настоящего, не из электрического. Вы, наверное, такого никогда не пробовали. Воду для него я специально ношу из дальнего колодца, получается вполне замечательно.

Ничего, не беспокойтесь, я сам. Это, знаете ли, ритуал, ни одного пункта нельзя нарушать. Видите, здесь у меня запасены сухие сосновые шишки... Пожалуй, вам лучше присесть пока на скамейку. Не бойтесь, роса еще не выпала. Поставить самовар — дело не простое и по нынешним временам долгое. Я вот сейчас лучины наколю... А вы спрашивайте, Лена, спрашивайте. Чай беседе завсегда способствует, даже еще не заваренный. Мне ведь тоже будет интересно вспомнить, с живым человеком жизнью поделиться. А как же? Воспоминание — это и есть деление жизни, наделение ею других людей. А то я все один да один...

Странно, что ваше общество заинтересовалось музыкой Девенцова. Простите, наше общество! Ее ведь и не исполняли толком ни разу. Нигде, никогда, понимаете? Пожалуй, на всей Земле только я один это и слышал. Если не считать, конечно, Ольгу с Сергеем. Ольга — моя бывшая жена. Ну, да вы, наверное, знаете, раз интересуетесь жизнью Девенцова. Даже если не интересуетесь моей.

Ну что вы, это я так, к слову. Мне не обидно. Кто я и кто он? Стандартный докторишка, рядовой профессор. Три десятка статей, две монографии. А Сережа... Он открыл новую музыку. Конечно, я неправильно сказал, нельзя открыть то, что родилось на Земле в один день с первым человеком... Не знаю, как сказать точнее. Понимаете? Это гораздо больше, чем просто новый стиль, какой-нибудь "металл" или "кантри". Когда-нибудь его музыка станет понятной, ее начнут исполнять, ею станут восхищаться... И довольно скоро; я думаю, через каких-нибудь два-три десятка лет. Но это ведь не все, это даже не главное.

Пространство, которое он открыл. Здесь слово "открыл" как раз уместно. Это пространство появилось, вернее, проявилось случайно, оно останется непонятным и пугающим еще не одну сотню лет, потому что — пространство, понимаете? Целый мир, огромный, загадочный, манящий... Музыка сфер — так я иногда называю музыку Девенцова. Этот термин придумали еще древние греки. Они молодцы, древние, предвидели и атом, и четыре начала, и даже новую музыку. А Сережа называл свои композиции скэмпами, то есть современными классическими электронными музыкальными произведениями... Внутренне противоречивое сочетание, да?

Так вот, музыка сфер — это не способ выражения композитором своих переживаний или мыслей. Но — другое пространство, неведомый мир, позволяющий... Нет, заставляющий человека снять, содрать привычную, давным-давно позабытую на собственном лице маску. И сразу же — зеркало. Нет, много зеркал, со всех сторон. Не каждый может такое выдержать. Очень уж это страшно — увидеть себя без маски. Страшнее и нет ничего...

                                     *        *        *

Кажется, скоро закипит. Подбросим для верности еще горсточку шишек... У них большая теплотворность, вы заметили? И собирать их тоже приятно. Особенно почему-то на закате солнца. Некоторые сами прыгают в корзинку, стоит только ее наклонить, а других приходится уговаривать.

По-моему, мы говорим о сухих сосновых шишках? В конце концов все они соглашаются, что быстрая и яркая смерть лучше долгого безрадостного гниения. И так важно топорщат свои чешуйки перед прыжком в огонь!

Простите, можно я коснусь вашего плеча рукой? На одно мгновение?

Вот так, теперь я уверен, что вы действительно существуете.

Не удивляйтесь. Вы слишком красивы для... реальности. И очень похожи на мою дочь. Я так давно ее не видел... Мне даже показалось вначале...

Нет-нет, не беспокойтесь. Просто дым попал в глаза. Вы, кажется, о чем-то спросили?

                                     *        *        *

Не помню. Мы с Сережей в одном общежитии жили, правда, в разных комнатах. В это время, наверное, и началась наша дружба. И уже тогда было ясно, что добром его увлечение музыкой не кончится. Хотя сейчас я думаю иначе. Понятия "добро" и "зло" имеют интересную особенность: по истечении некоторого времени они могут вдруг поменяться местами. И тогда может оказаться, что самый честный твой поступок был на самом деле самым подлым. Хотя обратное, вообще говоря, неверно, Впрочем, я о другом. Сережа увлекался музыкой — так, как только он один и умел увлекаться. Мы уходим на лекции — он уже играет на гитаре, возвращаемся — та же картина...

Я до сих пор удивляюсь, но успевал! Очень способный был, плюс старый запас. Он школу-интернат при МГУ закончил, интегралы-дифференциалы щелкал, как орешки. И вообще... Он мыслил совершенно по-другому, понимаете? Конспектов у Сергея никогда, конечно, не было, а вот учебники он время от времени листал. А потом озадачивал преподавателя каким-нибудь вопросом. Но чаще — ответом. Помню, вел у нас семинарские по математике Сергей Гаврилович Бут — полный, белобрысый, волосы подстрижены ежиком. Запомнилось, потому что уже тогда никто такую прическу не носил. Или правильнее сказать — тогда еще? Мода — явление повторяющееся...

Так вот, этот Бут. Суровый был мужик, но справедливый. У него система оценок была, как он говорил, дифференцированная. Например, он мог поставить просто четверку, четверку с точкой, с двумя точками, с тильдой, с минусом, еще с какими-то отличиями — сейчас уже не помню. Бедолага, схвативший "пару" на контрольной, должен был переписывать ее во время сессии, и горе было тому, кто срезался повторно: с каждым разом требования ужесточались. На шестой попытке оценка снижалась даже за орфографические ошибки. Да... Шесть попыток... Я до сих пор могу записать уравнение любой плоскости или прямой. Что значило две недели проболеть, и чем? Свинкой! И как раз в то время, когда шли контрольные! Такое вот получилось свинство.

Аналитическая геометрия. Чуть из института из-за этого Бута не вылетел. Хороший был мужик. А может, и сейчас где-то есть? Он ведь ненамного старше нас был. Все по утрам, бывало, черного дога выгуливал. Сергей Гавриловичжил рядом со студгородком, вот мы и пронаблюдали. Математику, на тогдашний мой взгляд, он знал превосходно. Бут говорил так: "Любой математик в любой момент может стать инженером; обратное, вообще говоря, неверно". Мы знали, силу этого утверждения он проверил на себе. Получить второй диплом на вечернем мехмате — согласитесь, это достаточно неординарно. И вот на очередном семинаре спрашивает Сергей Гаврилович, как всегда, у кого какие вопросы есть. Вопросы были, как всегда, только у нашего отличника, будущего ленинского стипендиата, а потом лауреата и член-кора Вити Мешкова. У него стереографическая проекция какой-то кривой на числовую сферу не получалась.

Это из теории функций комплексной переменной. Учились мы по Лаврентьеву и Шабату, толстый такой учебник, мехматовский, между прочим. Так вот, если даже Витя Мешков какой-то пример не решил — значит, в группе его никто и не решал, а уж тем более Девенцов…

Способный шалопай — пожалуй, так мы все оценивали Сережу. Да... Оказалось, что даже слово "способный" к нему не подходит. К нему вообще мало какие определения подходили. Понимаете? Все эти слова принадлежали нашему миру, а Сережа как-то плоховато в него вписывался. Он уже тогда мечтал об ином мире — чистом, светлом и... недоступном.

Везде, вокруг. И даже внутри нас, если хотите.

На этой даче тоже. Мир и дача... Как странно вы заставили меня поставить рядом два этих слова. Насколько они несравнимы и в то же время... Вот ведь как все обернулось.

Ну почему же отрезал? У меня здесь телефон, через его линию мой компьютер связан с Интернетом. На крыше дома — вы вряд ли заметили — спутниковая антенна. Так что я, как говорится, в курсе. А люди... Для большинства из них — надеюсь, вы исключение? — я просто убийца, хитроумно избежавший наказания. Общения со мною избегают, особенно соседи, я к этому волей-неволей привык...

                                     *        *        *

Ага, самовар поспел. Теперь чайничек ополоснем, сыпанем заварочки... Только знаете, давайте вернемся на веранду.

Нет-нет, он довольно тяжелый, я сам. Вы мне только дверь откройте.

Ну вот, здесь нам будет уютнее. Возьмите, пожалуйста, чашки и блюдца из шкафчика, а я сейчас варенье... и баранки, бараночки! Вот кстати оказались!

Так на чем мы остановились?

Ах, да, семинар. В тот раз Витя Мешков спросил, во что обращается некая область на числовой сфере. Пример был заковыристый, поэтому Сергей Гаврилович вначале сделал на доске несколько выкладок, а уж потом ответил, что границей области будет фрагмент сферы, одна из сторон которого проходит по экватору. Он уже хотел стирать с доски, как вдруг Сережа Девенцов поднял руку.

— У вас тоже есть вопрос? — вежливо спросил Бут.

— Нет. У меня тоже есть ответ, — не менее вежливо сказал Сережа. — Я еще не до конца просмотрел, но, кажется, граница пройдет не только по экватору. Она должна еще подняться к полюсу, обогнуть его, а потом уже вернуться к экватору.

Сергей Гаврилович задумался минут на пять. Никогда больше я не видел его в таком замешательстве. Мы все затаили дыхание. Стал слышен гул двигателей самолета, заходящего на посадку в сторону Домодедова. Боря Горелов, конечно, не удержался, спихнул локтем Лаврентьева и Шабата. Книга грохнулась плашмя, все вздрогнули. Все, кроме Девенцова и Бута.

— Извините, промокашка упала,— объяснил Боря.

— Может быть, вы и правы. Пример достаточно сложный, я так сразу не могу... до конца... — выдавил, наконец Сергей Гаврилович. После этого случая он стал как-то мягче к нам относиться и даже количество ступеней в своей дифференцированной системе оценок уменьшил. А Сережа, я думаю, именно с того времени начал целенаправленно развивать свое пространственное воображение. Еще он целыми днями играл классику: Баха, Скарлатти, еще каких-то малоизвестных композиторов. Потом уговорил нас купить в складчину балалайку. И такие коленца на трех струнах выделывал! Даже меня к этому делу приспособил: мы с ним пару вещиц выучили. Он на балалайке, я на гитаре. Но третий дуэт я играть отказался. Девенцов погружался в музыку, как подводный атомоход — глубоко и надолго. Я так не мог. Мне нужен был диплом, а не балалайка. К тому времени мы уже познакомились с Ольгой, и я начал всерьез задумываться о будущем. Гораздо серьезнее, чем Сергей. Стройный, гибкий, с большими задумчивыми глазами — он нравился девушкам больше, чем я, и поначалу Оля очень выразительно на него посматривала. Я, конечно, ревновал, не спал ночами, ну и прочие глупости... Когда влюбляется девушка — она шьет себе новое платье. Или, если совсем голову теряет, делает для этой потерянной головы новую прическу. Реакции юношей менее предсказуемы. Одни начинают курить, другие, наоборот, бросают, и так далее, от писания стихов до занятий каратэ. Или что там у вас сейчас в моде? Конфу, таэквондо? В мое время были только борьба и бокс. Я начал заниматься самбо, а еще решил по-настоящему научиться играть на гитаре. Уроки мне давал, конечно же, Девенцов.

Да, тоже был влюблен, и тоже в Ольгу. Но у Сережи насчет этого своя теория была. Он полагал, что никаких таких ухаживаний не нужно. Я ему доказывал, что сердце женщины — это крепость, которую мужчина должен взять приступом, осадой или хитростью. Сережа на это отвечал, что удел всех завоевателей одинаков: рано или поздно покоренные народы восстают и с позором изгоняют узурпаторов. И что, наоборот, ему симпатичнее роль долгожданного гостя, который, однако же, в любую минуту может вежливо попрощаться и уйти. Только тогда женщина сможет наслаждаться каждой минуткой жизни, только тогда мужчина не будет чувствовать себя ни тюремщиком, ни арестантом. Девенцов так и делал. То есть совершенно ничего не делал, чтобы обратить на себя внимание, хотя это и не составило бы ему особого труда. Я уже не говорю о тех ф-р-р-девицах, которые обычно приходили на наши студенческие вечеринки. До них Сережа не снисходил, даже гитару в руки не изволил брать. Но беда в том (а для меня тогда — счастье!), что он и Ольге никак не пытался понравиться. Смотрел долгими взглядами — да, вздыхал иногда потихоньку — тоже да. Но этого, согласитесь, мало для обаятельной, очень живой и непосредственной девушки, привыкшей к более отчетливому проявлению симпатий. Впрочем, дело даже не в этом. Что Сережа мог ей предложить, кроме вздохов, взглядов и ободранной скрипки?

Не оговорился. К тому времени он уже обзавелся скрипкой и начал осваивать ее по самоучителю. А еще раньше научился играть на пианино, что стояло в красном уголке. И мечтал когда-нибудь сыграть на органе. Как бы вы отнеслись к мужчине с такими жизненными планами?

В том-то и дело, что мечты эти не проходили. То есть, исполнив одно свое желание, Сережа тут же задумывал другое, еще более бесполезное. Поэтому Оля, хоть и была в него втайне...

Нет-нет, это было бы слишком сильно сказано. Нравился он ей, конечно, очень нравился. Высокий, сильный, уверенный в своей значимости... Но полюбить Оля Сережу в то время не могла бы.

Потому что любовь неглупой и хорошо воспитанной девушки — это всего лишь памятник ее наивным полудетским мечтам, для которого она ищет надежный пьедестал. И чем грандиознее памятник, тем труднее подобрать искомое. А что мог предложить в то время Сережа? Комиссионную скрипку и все более величественные небоскребы своих мечтаний? Крохотную дворницкую и зарплату девяносто рублей в месяц?

Причем здесь стипендия, какие перспективы? Его выгнали с третьего курса, за систематические пропуски занятий. У нас тогда как раз турнули декана, за мягкость и либерализм. Через десять лет он, кстати, стал ректором. А новый — он так и остался деканом — взялся наводить порядок. Начал, как водится, с посещаемости, ну и выяснил, что у Сережи за три последних семестра пропусков хватает как раз на два. Даже зачетку не удосужился полистать, очень уж торопился оправдать доверие. Так Девенцов и стал дворником.

                                     *        *        *

Еще чашечку чая?

А вот вареньем вы напрасно пренебрегаете. Облепиховое, собственного приготовления. Нужда, знаете ли, всему научит. Очень хорошо от ангины. Я прошлую зиму как-то неудачно, от одной простуды к другой. Вот и пришлось... Пожалуйста, не стесняйтесь!

Дело не в этом. У Сережи не было будущего. Вернее, ему не светила карьера — а ведь это, что бы там ни говорили, в глазах молоденькой девушки и есть будущее. Это и есть тот пьедестал, на который должно возвести ее любовь. Только юноша может, очертя голову, броситься в погоню за первым попавшимся смазливым личиком да еще и наобещать между поцелуями с три короба. Но девушка... О, вы не знаете женщин. На первом свидании они вскользь интересуются твоим окладом, на втором — жилищными условиями... А подставляя губы для поцелуя, хмурят брови над вопросом, можно ли будет с этим балбесом поднять на ноги детей и удастся ли потом дать им приличное образование.

Может быть, может быть. Старики, знаете ли, желчны, а времена меняются. Я, конечно, сужу по своему древнему опыту. Хоть Сережа и нравился Ольге, вышла замуж она все-таки за меня. Не был я строен и высок, как Сережа, не поражал своей музыкальностью или заумными математическими опусами, не вызывал...

Кажется, я уже упоминал об этом. Сережа очень серьезно ею занимался, особенно многомерными пространствами. Даже несколько статей опубликовал в соавторстве с каким-то негодяем с кафедры теорфизики. У нас ведь статью "от себя" в то время опубликовать было практически невозможно, только от какой-нибудь организации. Но не от ЖЭКа же... Вот этот негодяй и воспользовался, через четыре года диссертацию по Сережиным работам защитил. На этом публикации прекратились. Да Сережа не особенно к ним и стремился. Убедился, что, как у нас тогда говорили, "рубит" в математике — и все, ничего другого ему не требовалось. Он не нуждался в так называемом "общественном признании". Считал, что все это мелочи, мало что значащие промежуточные результаты на пути к главному.

О! Если бы я тогда знал! Если бы я и Оля знали тогда, как это опасно! Мы бы отговорили его. Мы бы нашли другое занятие для его музыкального интеллекта. Пожалуй, это достаточно точный термин: музыкальный интеллект. Редчайшее сочетание. Обычно в музыке путаных эмоций больше, чем ясных мыслей, что бы там ни говорили музыкальные критики.

Да, какое-то сходство, пожалуй, есть. Но Адриан Леверкюн, хотя его прототипом и был Ницше, все-таки литературный герой, ненастоящий. А Сережа — живой человек, мы с ним вместе учились, да и вообще почти всю жизнь были вместе. Оля очень гордилась нашей с ним дружбой, и я чувствовал, видел, что Сережа по-прежнему нравится ей...

Да что вы заладили одно и то же: почему, почему... Я же объяснял: пьедестал. К пятому курсу стало ясно, что меня оставят в аспирантуре, и не где-нибудь-как, а у самого завкафедрой. Степанов Борис Степанович, директор Института оптических измерений, лауреат, член-корреспондент и прочая. С его связями... Это означало почти автоматическую защиту через три года, или даже раньше.

Я уложился в два с половиной. У нас тогда как раз Сережка родился. Это я так предложил назвать сына, в честь Сережи-большого, как мы после этого стали звать Девенцова. А дочь Леночка родилась через три года. Оля где-то вычитала, что это оптимальная разница в возрасте: и родителям не так тяжело, и детям потом друг с другом интересно. Когда Сережке-маленькому исполнилось десять лет, я защитил докторскую, а вскоре и государственную премию получил. Тогда же и дачу начал строить. Это сейчас нет никаких ограничений, а мне на двухэтажные "хоромы" пришлось особое разрешение исполкома испрашивать, так что в этом смысле лауреатство мне здорово помогло. Да... Оля не ошиблась в выборе, пьедестал для ее любви я соорудил надежный.

А Сережа так и не женился.

Не только поэтому. Жена, дети — все это отвлекало бы его от главного. А дробиться он так и не научился. Если уж брался за что-либо, то занимался этим изо всех сил. Музыка и математика — для одного человека уже слишком много. Но я уверен, появись у Девенцова дети — все остальное перестало бы для него существовать. Это ведь, считай, самое серьезное, что только есть на свете — дети. А Сережа как раз в то время сформировал достойную цель жизни. Смешно, да? В тридцать с лишним лет выбрать, наконец, занятие по душе. А что за душой? Ни кола, ни двора, ни диплома, ни должности. Вы представляете, что значило, даже в то время, прожить на девяносто "рэ" в месяц? Питался он всегда кое-как, а тут вообще... только хлеб и овощи. Оля, конечно, подкармливала его, когда он — все реже и реже — к нам приходил, и к нему в гости мы не с пустыми руками являлись. Но это бывало не каждую неделю и даже не каждый месяц. Я предлагал Сереже устроиться в наш институт, инженерную ставку для него выбил. А он отказался. Я, говорит, не поезд, по расписанию жить не умею. Сгрести осенью листья, а зимой снег — для меня удовольствие и необходимость, зато остальное время — мое, и не тронь! Чем без толку вокруг пруда бегать, лучше бы и ты — это Сережа мне! — по утрам лопату в руки брал. Представляете, профессор и лауреат перед завтраком снег сгребает?

Вот видите... А в глазах Сережи это было бы нормально. И, кстати, благодаря такой вот оригинальной "должности" Сережа до последнего дня сохранил гибкость и упругость. Словно Одиссеев лук... И не было такой силы, которая могла бы согнуть его.

                                     *        *        *

А почему вы спросили?

Нет, все-таки, с какой стати я должен был ему завидовать? Лучшему другу? Преуспевающий доктор наук — рыцарю метлы и лопаты? Так Сережа в шутку иногда себя называл. Сейчас, когда пришло время собирать камни... но тогда?

Нет, не ошиблись. Завидовал, еще как завидовал! Теперь-то я понимаю, почему. У меня было все, что нужно мужчине в этой жизни, у него — ничего. Но Девенцов был счастлив, а я — нет. Иногда я ненавидел Сергея. Мне казалось, под его влиянием и Ольга перестает понимать, что все делается только ради нее, ради детей! Ей тоже становилось все равно...

Как Сергею. Когда я пытался разбудить его самолюбие, хвастаясь последними успехами, он смотрел на меня, как на больного, с упоением рассказывающего о своей болезни, и деликатно переводил разговор на другое. Тревожась за его будущее, я пару раз излагал основы стратегии и тактики достижения хотя бы минимума благополучия. Как сосредоточить весь огонь души на самом главном, а потом последовательно переносить его в глубь обороны противника, как правильно выбрать запасные позиции и пути отхода, как предусмотреть все возможные и невозможные мелочи... Нужно было видеть его улыбку, когда я распинался об этом! Так взрослые улыбаются детям, когда те описывают пути своего появления на свет. Иногда мне хотелось броситься на него с кулаками. Потом понял: бесполезно, никакая сила — и даже любимая женщина! — не заставит его поменять точку отсчета.

Вы недооцениваете значение шкалы ценностей. Ничто так не раздражает, как высокомерие ничтожества, в системе координат которого вы — ноль, то есть просто не существуете. Это чувство может довести до исступления. Изменить критерии может только любовь, да и то не всегда.

О, вы не знаете мужчин! У того из нас, кто осознал свое предназначение, — лучше не становитесь на пути! Идти рядом — можно, помогать по-своему — очень хорошо, но бойтесь помешать движению к цели. Не помогут ни, как говорили в старину, пылкие лобзанья, ни слезы на длинных ресницах: выдернет руку, ускорит шаг и уйдет, ни разу не оглянувшись. Так и Сережа... Задумал он немыслимое: соединить в единое целое музыку и науку, живое и искусственное, извлечь из хаоса гармонию, но сохранить в ее холоде тепло жизни...

Да-да, вот мы и пришли к главному. Сережа начал писать музыку. Такую, какой раньше не было. Вы не хуже меня знаете: прошло вот уже пятнадцать лет со дня его... ухода, а никто из музыкантов даже прочитать толком его партитуры не сумел. Конечно, попытки сыграть его скэмпы были. Но какие убогие! Дирижеры слышали в его нотах самую обычную музыку — правда, несколько усложненную и написанную для необычного состава инструментов. Ведь наравне с классическими в оркестре используются и электронные инструменты, в частности, синтезатор. Сереже повезло, без этого инструмента его музыка вообще ни разу не прозвучала бы. Хотя может, так было бы лучше. Он бы по-прежнему строил свои скэмпы, я уже давно стал бы член-кором...

Да-да, именно строил. Каждая композиция — как здание, вернее, дворец — ажурный, летящий, непохожий... Знаете, бывают люди и вещи, не похожие на..., а бывают — не похожие ни на.., то есть просто — непохожие. Таковы скэмпы Сережи.

Ну, что они могли говорить? Сережу обвиняли в эклектичности, обнаруживали в его композициях вавилонское смешение музыкальных стилей, упрекали в отсутствии и пеняли на избыток... Он использовал в своей музыке элементы классики, джаза и рока одновременно, да еще приправлял все это восточными пряностями. Но это была не эклектика, это был синтез. Великий синтез, вобравший в себя все, что накопило человечество за пять — или сколько там? — тысяч лет, со времен Орфея и Эвридики.

Конечно, попытки сломать границы предпринимались и раньше. Пытались объединить классику и рок, джаз и рок. А Гершвин? Но все-таки эта музыка оставалась традиционной. Ее можно слушать — и не слышать, ее можно впустить в себя — но в нее нельзя войти...

Нет, нет, совсем по-другому. Вообразите: высокое, рвущееся в небо здание, что-то в готическом стиле, ажурные пилоны — из хрусталя, но совершенно невесомые; может быть, это просто столбы света. Знаете, как лучи солнца, пробивающиеся через просветы в тучах, и — тысячи зеркал... Над пилонами — высокие своды, каскад сводов, сложным образом переходящих друг в друга. И все это мерцает и переливается тысячью тончайших оттенков. Причем все залы, анфилады, колоннады переплетаются, как на гравюрах Маурица Эйшера. Сейчас, кажется, говорят и пишут "Эсхер"? Вы не можете не знать — и любить, надеюсь, и любить! — его гравюр. Помните эти башни с немыслимым пересечением переднего и заднего плана, неразрывной связью верха и низа? Многочисленные лестницы и площадки, у каждой из которых — свой вектор гравитации? Вот по такому же принципу строил свои дворцы и Сережа. Только его конструкции невообразимо сложнее: все-таки десять измерений... И слушатель, если правильно настроится, попадает внутрь этого музыкального пространства. Понимаете?

Вряд ли мне это удастся. Проще нарисовать пятимерный куб, чем объяснить, что такое музыка сфер. Ее можно пережить, в ней можно утонуть, в нее нужно, наконец, войти. Но описывать словами... Увольте!

Ну, хорошо, скажите, часто ли вы испытываете беспечную печаль? А как вам нравится апельсиновое непостоянство? Компактное глубже, не правда ли?

Это здесь — несовместимые пары слов. В десяти измерениях все иначе, и вы должны быть готовой к этому, если хотите заглянуть в какой-нибудь из скэмпов хотя бы одним глазком. Скажем, в "Лунный замок". Это первая композиция, в которой слились две Сережины стихии, две бури — музыка и математика. Тогда как раз получила известность теория суперструн, теория супергравитации с ее экзотическими десятимерными пространствами Калаби-Яо и обобщающим их пространством орбит — вот Сережа ее и развивал, и в музыке, и в математике. А чуть позже, уже после "Сиреневого кристалла", он выдвинул гипотезу о необходимости ограничения музыкальной темы размерностью реального физического пространства и о возможных эффектах такого соответствия. Подумать только! Он уже говорил об ограничении, а сами термины "топология композиции", "размерность музыкальной темы" до сих пор не признаны, и расширение размерности даже до четырех мало кому доступно из современных композиторов, делается ими неосознанно и неохотно в предвидении трудностей восприятия... не столько, впрочем, слушателями, сколько закупочной комиссией. Что ожидало Сережину работу пятнадцать лет назад?

Да, конечно. Плюс откровенная неприязнь к автору, насмешки математиков, недоуменные взгляды друзей... Он для всех был непонятным, а значит — чужим. Когда Сережа пришел ко мне и попросил помочь ему опубликовать эту работу, я понял: все, конец. Он ведь никогда ни о чем не просил, а тем более о таком. Достижение какой-то цели, пусть самой возвышенной, через связи, через... как бы это помягче сказать... через черный проход — Девенцов этого терпеть не мог. И все-таки попросил.

Это я понял лишь много лет спустя. Не знаю, удастся ли мне объяснить... Сергею важно было оправдать собственное существование в глазах человечества. Всего: прошлого, настоящего и будущего, понимаете? Другой системы отсчета он не признавал. И очень переживал, что не сумеет, не успеет. Только публикация двух-трех работ могла как-то его успокоить.

В обыденном понимании — ничего. Ему лично это не дало бы ничего, кроме уверенности, что открытый им мир когда-нибудь станет нужен людям. Всем, каждому из живущих, каждому из мыслящих и существующих. Сережа считал, что десяток-другой экземпляров рукописи — очень ненадежный способ хранения добытой с таким трудом информации. Но все попытки напечатать эту и две другие статьи кончились, как и следовало ожидать, ничем.

Это вы говорите — гигантский шаг вперед. А Сереже пеняли — "полный отрыв от практических нужд". Для вас — новейшая теория, для них, вчерашних — "бесплодные формалистические изыски"... Два года Сережа выслушивал подобные оценки. И только потом, отчаявшись, пришел ко мне.

Что я... Прямо сказал, что даже и пытаться не буду.

Нет. Как мне тогда казалось — по принципиальным соображениям. Я считал, что в развитии науки — да и в любом другом развитии, в той же музыке, например, — должна быть преемственность, последовательность и постепенность. Уходящего в отрыв ждут не гаревая дорожка и лавры победителя, а тернистый путь и терновый же венок. К финишу нужно приходить не просто первым, но первым в группе, чтобы судьи успели натянуть финишную ленточку. Уходящие слишком далеко от своего времени попадают в анналы не науки, а лишь ее истории, да и то в раздел "курьезы". Публикация Сережиной статьи — даже если бы мне удалось добиться ее ценой потери собственного научного реноме и последующего изгнания из редакции — она бы все равно ничего не дала, понимаете?

Да... Вы удивительно понятливая девушка. А вот Оля меня не поняла. Впервые за все наши годы. К сожалению, первый раз оказался и последним. Сейчас уже редко встречаются люди, не умеющие прощать подлость по отношению к другим. Мне повезло, Ольга оказалась именно таким человеком.

Видите ли... Скажи я прямо, что отказываюсь помочь, потому как дорожу именем и дрожу за должность... Но вместо этого я начал объяснять Сергею, что в науке королевских путей не бывает, что вряд ли публикация такой ценой принесет ему удовлетворение, что слава, полученная через служебный ход, не греет.

Да ничего. Помолчал, как всегда, прежде чем возразить, ответил: "Ты прав, конечно. Извини. Какое-то затмение". И ушел.

                                     *        *        *

Да, я был прав. Но именно в этом и состояла главная подлость. Не перебивайте меня! Если бы я честно сказал: боюсь, потому что всю жизнь был трусом, — он бы понял и простил, и продолжал писать музыку. А так... Одиссеев лук сломался. Сергей устроился в какой-то институт, не помню уже название, продал свой роскошный музыкальный центр, а взамен купил цветной телевизор. Это Серега-то, который до этого не знал даже, сколько в Москве телепрограмм! Сказал еще, что собирается жениться... Вот тогда-то Ольга и ушла от меня. Вернее, к нему. Сказала, что всегда любила только его, что я... Тут она расплакалась и добавила, что меня тоже любила, но Сереже она сейчас нужнее. И ушла. Оставила все — дом, дачу, машину, мой профессорский престиж и оклад...

Тогда это много значило. Теперешний эквивалент такой: "мерседес", пятикомнатная двухуровневая квартира, вилла на Крите, муж — владелец супермаркета или управляющий банком...

Что — дети? Лена уже школу закончила, Сережа-маленький давно большим стал. Они, как могли, помогали нам. В смысле — морально.

А я снова ревновал, почти как в юности. О, это было удивительное время! Я вдруг понял, что рядом со мною много лет была не жена, но любимая! Оказалось, под золой привычек все эти годы сохранялся изначальный жар. И стоило ветру ревности сдуть пепел, как пламя снова взметнулось до самых звезд! Страшное время... За какие-то два года я хлебнул жизни больше, чем за предшествующие двадцать. Все, чем жил раньше, в одночасье потеряло смысл. Я был близок к тому, чтобы застрелиться...

Остановка была за пистолетом. Можно было бы и по-простому, веревкой. Да мало ли существует стандартных способов? Только все они мне претили. В науке подобные решения называются тривиальными, то есть — понятными даже дураку. Видимо, это была чисто профессиональная неприязнь.

Я решил наложить на себя руки по-научному. Вы знаете, как лет тридцать назад проводились опыты по подтверждению химического механизма памяти? Мышка, обученная находить выход из лабиринта, в один прекрасный момент вместо клетки с кормушкой попадала в ванночку с жидким азотом. Смерть наступала мгновенно, она, бедняжка, не успевала даже испугаться — иначе была бы нарушена чистота эксперимента.

А потом ее мозг скармливали необученным мышкам и проверяли, умеют они находить выход из лабиринта или нет.

Не помню. Меня интересовала методика, а не результат. Был в ней, правда, один изъян. Вернее, неясный момент. Дело в том, что я всегда был немножко эстетом. Так, во всяком случае, меня дразнил Вовка Маликов, самый остроумный парень нашей группы. Не потому, что я чаще других ходил в Третьяковку и лекции Светланы Виноградовой в институтском "Университете культуры" никогда не пропускал. Не прощал он мне другого: обедать я любил за столом, накрытым белой крахмальной скатертью, пиво предпочитал пить из бокала, а не из бутылки, ну и прочие мелочи.

Самое непосредственное. Мне хотелось пристойно выглядеть. В гробу. Чтобы и Оле, и детям не было неприятно на меня, мертвого, смотреть. Дело в том, что такую большую массу, как человеческое тело, не удастся охладить достаточно быстро, кожа успеет прореагировать. А на жидкий азот она при некоторых условиях реагирует так же, как на кипяток. Мой сосед по комнате, Вовка Гольский, хоть его и не считали эстетом, ездил в Институт красоты этим самым азотом прыщики выводить. Один раз они там не соблюли технологию, так у него прыщики исчезли, но вместо них пузыри от ожогов появились. В общем, я прогнал собутыльников и провел небольшое научное исследование. Результаты получились — замечательные! Во-первых, решение проблемы оказалось довольно простым. Во-вторых, я набрел на одну оригинальную идею и начал ее разрабатывать — бешеными темпами, не считаясь с усталостью. Работал, словно старатель, надыбавший золотую жилу, по шестнадцать часов в сутки. Сумасшедшее время... Прежде чем подписать окончательный расчет, я решил доказать Ольге и Сергею, что тоже кое-что значил в этой жизни, не даром жевал профессорский хлеб. Идея, честное слово, была замечательная. Я до сих пор уверен, что, доведи я тогда работу до конца, мое имя навсегда вошло бы в анналы физики... Но я не довел.

Потому что понял одну простую вещь: стань я хоть Нобелевским лауреатом, Ольга ко мне все равно не вернется. Никогда.

Все то же. Ее система ценностей была ортогональна моей, зато почти коллинеарна Сережиной. Ольга, правда, слишком поздно это поняла. Но все-таки раньше, чем я. А такое несовпадение систем отсчета... Это разделяет людей так же надежно, как если бы они находились в ортогональных пространствах. Они перестают друг для друга существовать. Хотя нет, по-другому. Я для Ольги и Сергея перестал существовать, но они для меня стали — всем. Я не мог больше работать, перестал заниматься детьми, бросил красавицу-студентку, метившую из постели выпрыгнуть в загс, да побыстрее. Даже она не помогла мне подняться в собственных глазах. Потому что, как выяснилось, я мог смотреть на себя — только Олиными. Они с Девенцовым перекрыли мне кислород. И я понял: кто-то из нас должен уйти. Или они, или я. Но во втором случае так и останется незаконченной моя замечательная работа...

Тогда у меня в этом не было ни малейшего сомнения. Я ведь мало что понял из той, так и не опубликованной Сережиной статьи, а потом он и вовсе перестал обсуждать со мною свои замыслы. Так что волновался я за свою работу, а не за его. Долго думал, долго. И потом, наконец, решил...

Как, как вы сказали? Заветный дар любви, переходи сегодня в чашу дружбы?.. Я не понимаю, о чем вы. Какой дар, какая чаша?

Да нет, вы что-то путаете. Не знаю я никакой Изоры. Или это просто стихи? Чьи же?

Читал, конечно. И много раз. Правда, уже потом... А почему вы вдруг вспомнили Пушкина?

И я, по-вашему... Нет! Я не замораживал их! Нет!!

Неправда! Вот этому я никогда не завидовал!

Да потому что был талантливее, чем Сергей! По-другому, не так ярко, но зато глубже и сильнее!

Можете не верить. Сколько душе угодно. Только наука зиждется на другом основании. Имя ему — доказательство. В данном случае — математически строгое. Последняя моя работа не оставляет сомнений в том, что именно я... Впрочем, не стану я вам ничего доказывать. Поверьте, вы видите перед собой человека, который мог бы зажигать звезды. Да... А растратился — на светляки, на гнилушки. Но ваша аналогия неуместна. Неуместна!

Ну, а если даже думал об этом? Если думал даже об этом — что же? За мысли теперь уже не судят. Думать — не преступление! И потом, Ольга... Неужели вы полагаете, что у меня поднялась рука?! Неужели я смог... Я хотел сказать: мог бы...

                                     *        *        *

Спасибо... Как зубы стучат... Или это руки дрожат? Извините. Не бойтесь, от воды пятен не остается. Сами виноваты. Не надо было задавать этот ду... неуместный вопрос. Никак не могу понять, зачем вы мучаете меня? Зачем приходите ко мне, все чаще и чаще?

Лжете! Не первый! На той неделе старик-водопроводчик приходил, хотя я никого не вызывал, вчера — страховой агент... Но я не настолько наивен, как вам представляется! В обоих случаях это были — вы! И сегодня я сразу узнал вас, едва открыл калитку. Потому и не хотел разговаривать. Сколько можно повторять одно и то же? Не понимаю, за что вы со мною так... Что я вам сделал?! Оставьте меня, наконец, в покое!

Буду премного благодарен! Давно пора!

Лена! Елена Васильевна! Не уходите... Сам не понимаю, что со мною происходит. Нервишки пошаливают, и сердце тоже. Может, просто магнитная буря? Не знаете прогноз?

Да-да, с удовольствием. Поговорим о музыке. Сейчас, только успокоюсь немного... Вообще-то, конечно, лучше один раз услышать саму музыку, чем сто раз — разговоры о ней. Тем более это относится к музыке сфер. Даже подготовленные слушатели не сразу... не догадываются, не пытаются в нее войти. А по-другому ничего не получится. Чтобы понять ее, нужно отключиться... нет, сильнее: отрешиться от всего, что вокруг, в том куцем пространстве и крохотном времени, в котором вы имеете место быть. Постарайтесь сосредоточиться на том, что внутри, — другого пути за пределы обыденного не существует.

В сердцевине вашего "я", конечно, а не внутри, пардон, желудка. И не путайте с йогой, пожалуйста! Никаких аналогий с восточными учениями проводить не следует. Это — просто утонченная музыка, в которую вы должны войти как в дом, как во дворец, как... Как в иное пространство, наконец. Без полного внутреннего сосредоточения вы услышите только звуки, много звуков, ритмично и на первый взгляд бессистемно следующих друг за другом. Но в случае удачи... О, вы сможете услышать даже их голоса!

Как чьи? Сережи и Ольги. И столько в них тоски по Земле и любви к нам, оставшимся, столько света и радости... Теперь музыка сфер уже не кажется мне такой холодной, как раньше. Это они согрели ее своим теплом. Они звали меня к себе... Вначале я пугался голосов, выключал усилитель, потом решил уйти к ним, в эти невесомые хрустальные замки, но у меня ничего не получилось. Почему, спросил я Ольгу, мне не удается проникнуть к вам? Она не ответила, а Сережа сказал: "Взойти к нам трудно и легко. Стремись, и ты войдешь". А потом добавил, что пространство музыки открыто только для тех, кто познал гармонию движения жизни. Я попросил объяснить подробнее, а он засмеялся и сказал: "Каждая дверь имеет порог". И вот уже пятый год я пытаюсь переступить этот порог и открыть дверь. И пятый год они молчат. Ни Сережа, ни Оля не сказали мне больше ни слова.

Нет, не ошибаюсь. Сережа и Оля действительно... только не умерли, а ушли пятнадцать лет назад, хотя я с ними говорил последний раз... Странно, что это я вдруг? Зарекался ведь рассказывать! Подумаете еще, что у меня звуковые галлюцинации и вообще сдвиг по фазе. Или у вас это по-другому сейчас называется?

Да, кроме меня их никто не слышал. Даже те, кто слушал скэмпы вместе со мною. Но это ничего не доказывает! Я пока еще в своем уме!

Я знал, что поверите. Иначе бы не стал... Скажите, а может быть... Хотите увидеть один из его замков? Побывать в нем?

Отчего же... Когда цель становится важнее жизни, слово "невозможно" теряет свою непреложность. Нам только придется подняться наверх.

Осторожно, лестница довольно крутая. Держитесь за перила, пожалуйста!

                                     *        *        *

Ничего-ничего, я сейчас отдышусь. Что-то сердце сегодня, с самого утра. Сейчас...

Вот видите, два синтезатора. Еще от Сережи остались. Они ведь с Ольгой последние четыре года на моей даче жили. Здесь он и свои лучшие скэмпы построил.

А это уже мое добавление. Сам-то я исполнитель так себе, в ансамбль "Виртуозы Москвы" меня не приглашали. Тем более здесь четыре клавиатуры, на которых нужно играть одновременно. Но музыка-то электронная! Значит, и исполнитель может быть той же породы, логично? Вот он, в этом корпусе. Мощный персональный компьютер. На его дисплее — цветовое сопровождение. Сейчас сами все увидите. Куда бы вас повести? В "Лунный замок"? В "Город на скале"? Или в "Порт семи морей"? Это самые мои любимые композиции. Но не сегодня. Знаете... Покажу я вам, пожалуй, "Геометрический лес". Именно через этот скэмп Сережа с Олей ушли в свое пространство орбит, в свои хрустальные сферы. Давно я его не строил. Для того чтобы слушать Сережину музыку, необходимо некоторое мужество. А это, как известно, величина переменная. Сегодня оно есть, а завтра вдруг куда-то улетучивается. Не побоитесь? Голова не закружится с непривычки? Сейчас я отыщу файл... А вот партия флейты, всего несколько тактов. Их могу исполнить даже я. Сережа очень любил духовые. Он говорил, что без живого звука любая электронная музыка остается мертвой, непригодной для обитания. И в тот день, когда они с Ольгой ушли, на полу рядом с его... э-э... телом я нашел эту флейту. Ольга, неловко подогнув ноги, лежала рядом; они, как школьники, держались за руки, и улыбались. На ковре серебрился иней, и было так странно видеть его в середине августа, что вначале я начал раздумывать, откуда он мог здесь взяться, и только в следующий момент встревожился странной неподвижностью... Понимаете? Мне и в голову не пришло, что тела их могут быть мертвы. Слишком счастливо улыбалась Оля, слишком сосредоточен был взгляд Сережи. Тела их умерли, но информационные сущности — я понятно выражаюсь? — были живы, может быть, поэтому казались живыми глаза. Я бросился поднимать Ольгу, но ожегся, отдернул руки, потом догадался: это не огонь, а холод. Вызвал "скорую", но уже понимал, врачи не помогут. Оба синтезатора были зациклены на повтор последних сыгранных Сережей тактов — видимо, он дорабатывал партию флейты, — и тянулся к многомерному небу геометрический лес, и звенели высоко в кронах птицы, и струились сквозь листву лучи солнца, и мне казалось, что я слышу удивленные и восхищенные голоса... Голос Ольги я ни с чьим другим не спутаю! Мне даже казалось, что губы ее иногда шевелятся, тогда я трогал рукою лоб; он уже не обжигал, как раньше, но все равно был холоден. Врач оказался опытным, потребовал документы и приказал до приезда следователя ничего не трогать. Суть произошедшего была ему непонятна. Иней растаял, крохотные капельки багрово отсвечивали заходящим солнцем, синтезаторы я отключил еще до приезда "скорой", вместе с ними угасли и голоса. Причина смерти, как я позже узнал, так и не была установлена. Следы снотворного, обнаруженные у обоих в крови, соответствовали обычной дозе и подозрений не вызвали. Некоторые признаки, насколько я понял из осторожных вопросов следователя, указывали на резкое переохлаждение. Каким образом оно могло произойти в середине жаркого, как никогда, августа, никто так и не догадался. Но посчитать эту синхронную смерть естественной прокурор, конечно, не позволил бы. Да и повод для убийства был стопроцентный: ревность. Следователь все куражился: "Это у Грина влюбленные живут долго и счастливо и умирают в одни день, а в реальной жизни такое может произойти только стараниями какого-нибудь доброжелателя!" И смотрел на меня пристально, как супермен с киноэкрана. Ничего я не стал ему объяснять, и только на суде, когда дали слово обвиняемому, изложил свою гипотезу относительно произошедшей на даче трагедии. Если это можно назвать трагедией.

Например, триумфом. Хотя нет, это слово вовсе уж беспечально... Тогда просто: победой. Ведь побед без горя и утрат не бывает! Но никто мне, конечно, не поверил. Я так разволновался, что плохо помню дальнейшее. Кажется, меня увезли в больницу прямо из зала суда. Назначили экспертизу, потом вторую. Хотя и приступы больше не повторялись, и осужден я все-таки не был, а с должности пришлось уйти. Это не страшно; к тому времени я уже получил два персональных гранта на исследования, весьма приличную сумму. Но к тому, что дети от меня отрекутся, я готов не был. Так и не поверили. Перебрался я тогда на дачу, благо она зимняя, и начал разбираться в Сережиных рукописях. Ну и в нотах, конечно, тоже. Только теперь, через пятнадцать лет, пришло понимание. Не всего, к сожалению, не всего! Связь между его композициями и пространствами Калаби-Яо осталась для меня вещью в себе. Я уже говорил, Сережа не успел записать всех выкладок. Остались только наброски и некоторые промежуточные результаты.

Впрочем, нет. Сережиными рукописями я занялся позже. А первое время, по инерции, продолжал свои собственные исследования. У меня ведь здесь давным-давно, еще до разрыва с Ольгой, была оборудована лаборатория. Не такая, конечно, как у Капицы-старшего, мои возможности скромнее. Но жидкий азот я мог получать в изрядных количествах. На его основе даже морозильник оригинальной конструкции... Огромный... Правда, потом я его разобрал. Да. И решил завершить работу, о которой уже упоминал. Ну, ту самую, нобелевского класса. Благо мне уже никто не мешал. Фактически я ее и завершил, промежуточными результатами отчитался перед фондом, выделившим грант, оставалось только опубликовать окончательные.

                                     *        *        *

А потом к проблеме быстрого охлаждения газов я резко охладел.

Потому... Видите ли, среди многих физических законов как-то до сих пор неоткрытым остался закон сохранения еще одной величины — информации. Сформулирован он, впрочем, давным-давно...

Совершенно верно! Не горят! Строгого доказательства, правда, никто до сих пор не нашел, но это не мешает закону действовать. Его силу я испытал на себе. Вместо того чтобы закончить первоклассные исследования и обессмертить свое имя, вместо того чтобы опубликовать уже полученные весьма нетривиальные результаты и добиться восстановления на работе — вместо всего этого я начал разбирать Сережины рукописи. Столько времени потратил... Но я не жалею, нет! Я должен был это сделать, понимаете? Доказать, что они там, в пространствах Калаби-Яо. Без этого, как оказалось, ни слава, ни деньги мне не нужны.

Пока не удалось. Зато многое сделано для сохранения добытой Сергеем уникальной информации. Или правильнее сказать — созданной, сотворенной? Четыре статьи я депонировал, десятка три их копий разослал всем известным мне физикам, работающим в близких направлениях, все остальное запустил в Интернет. Сложнее было с нотами, но и они, полагаю, теперь не утонут бесследно в море музыки. Кстати, хотите я сделаю вашему обществу царский подарок?

Вот, возьмите. Здесь полное собрание нот, программы для компьютера, ну и некое подобие манифеста. Написать его, правда, пришлось мне самому. Сережа ведь ушел неожиданно... Ну, так что это такое, если не страшное давление закона сохранения информации?

Совести?! Причем здесь...

Не в чем мне раскаиваться. Не в чем! Это — магия музыки, и только. Они сами ушли, сами! И когда-нибудь я докажу это. Всем! Я найду их, обязательно найду! Невиновен!

Что значит "там их все-таки нет"? Не улавливаю логики. Так сказать, не догоняю. Где же тогда Ольга и Сергей?

Как у Грина? В один и тот же день? Все равно в это никто не поверит. А как же пространство музыки? Выходит, его просто нет?

Я?! Силой воображения? И останусь в нем... один? В чистом, светлом, но ослепительно холодном пространстве? Какая нелепая мысль... И вместе с тем какая жестокая... Да, я не боюсь одиночества, но не такого же...

Надо! Все равно — надо! Нет у меня выбора, и другого выхода — тоже нет. Ставки сделаны, игра началась. Я уверен, что выиграю. А не попытаться даже... Нет, здесь мне все равно жизни не будет. Лучше уж тогда самому влезть в морозильник. Хотя это значило бы признать себя... Нет! Тем более что он был быстро разобран до неузнаваемого состояния, а чертежи уничтожены... Какой душный вечер сегодня! Ночью, наверное, будет гроза. Но небо пока чистое. Может, под утро разразится. Нет, все-таки странная мысль пришла вам в голову. Ослепительно холодное... Вы еще не слышали музыки, а уже мыслите ее категориями. Сейчас... Где-то у меня были таблетки... Ничего, я сам...

                                     *        *        *

Вас на самом деле интересует это, или... Впрочем, неважно. Считайте, что попытка найти более спокойную тему для разговора вам удалась. Уничтожил я самую замечательную свою работу — о последствиях экспериментального достижения абсолютного нуля по шкале температур. Вы не улавливаете противоречия?

Нет. В науке, в отличие от спорта, "абсолютный" чаще всего означает "недостижимый". Но я нашел способ достичь невозможного. Открылись удивительные вещи! Оказывается, именно при такой температуре рождаются звезды... Впрочем, довольно об этом. После многократных проверок, убедившись, что в моих выкладках нет ошибок, я тщательно уничтожил все материалы. Конечно, когда-нибудь такой эксперимент будет поставлен, но не теперь, не теперь. И, надеюсь, не на Земле.

Не противоречит. Я же говорю, эта информация теперь тоже не исчезнет, рано или поздно эксперимент состоится. К сожалению. И единственное, что можно сделать — это отдалить роковую минуту.

Вам никогда не приходило в голову, что акт познания в чем-то сродни убийству... из чувства ревности? То и другое — способ избавиться от жгучего чувства неполноценности, лазейка для возвышения ущемленного "я" путем умерщвления тайны. Будь это тайна любви к другому или тайна природы — велика ли разница? Подвергать природу пыткам опытов и перекрестным допросам теорий — безнравственно! Потому я и прекратил исследования. Если бы вы знали, как трудно было... Но я все-таки совладал! Опять же, Сережина музыка помогла.

Милая Елена Васильевна, в нескольких словах можно изложить только то, что уже хорошо известно — вдоль, поперек, и, желательно, наискосок. Итоги любой науки рано или поздно умещаются в один-два параграфа учебника, но чтобы убедиться в этом, приходится написать десятки монографий. А уж если в чем не понимаешь... Выше уровня гипотез трудно подняться. Одна, другая, пятая...

                                     *        *        *

Вам знакома теория суперструн?

Никакого отношения к музыке она до недавнего времени не имела. Разве что метафорическое. Впрочем... Не будь у людей этого прекрасного искусства, вряд ли когда-нибудь появилась бы и эта теория. Вернее, наоборот. У людей потому и есть музыка, что нити, из которых соткана материя мира, — тончайшие, невидимые струны.

Началось все с того, что где-то в конце шестидесятых годов прошлого века Венециано, перешедший потом работать в ЦЕРН, просто-напросто угадал формулу, никак не следующую из других формул квантовой механики и тем не менее правильно описывающую взаимодействия многих элементарных частиц. Года через два Намбу, Рота, Нильсон и Сасскинд показали, что применение формулы Венециано эквивалентно представлению элементарных частиц в виде струн. Потом появились работы Шварца, Грина, Полякова... Струны движутся в десятимерном пространстве, их колебания воспринимаются нами как частицы. И тогда вся Вселенная — не более чем грандиозная симфония, звучащая вот уже который миллиард лет.

Итак, гипотеза номер одни. В соответствии с теорией суперструн наше первоначально десятимерное пространство в первые мгновения существования Вселенной превратилось в трехмерное — плюс, конечно, время. По остальным измерениям оно свернуто спиралями, настолько туго, что обнаружить их даже в косвенных экспериментах невозможно. А возможным может оказаться вот что. В соответствии с принципом дополнительности, универсализм которого, по-видимому, нами еще не до конца понят, относительно этих недоступных нам измерений свернутыми, наоборот, представляется наше пространство. Понимаете? Человеку, смотрящему на вас из зеркала, привычно видеть, что правое и левое поменялись местами. Но то же самое очевидно и для вас!

Идем дальше. Поскольку Универсум един и все сущее суть лишь грани этого Единого, должен быть возможен переход из одних измерений в другие.

Ну что вы! О переносе материи, конечно, не может быть и речи.

Информации. Разве этого не достаточно? Транспортировка предметов постепенно становится архаизмом и все чаще заменяется передачей сигналов, вы согласны? Впрочем, процесс этот только начался и хлеб еще не скоро научатся передавать по проводам.

Знаете, меня так и тянет перейти на язык математики. Хотя теория многомерных пространств в должной степени еще не разработана, а уже имеющиеся фрагменты весьма сложны для неподготовленного восприятия.

Хорошо, попробуем так. Предположим, что в одном из подпространств Калаби-Яо, а именно в нашем трехмерном мире, имеется некоторое информационное сообщение, записанное, разумеется, на какой-то носитель... например, мозг человека. Теоретически должна существовать какая-то суперматрица, ставящая в соответствие каждой точке этого носителя некую точку уже в другом подпространстве Калаби-Яо, которое для нас, напоминаю, представляется свернутым в тугие спирали, совершенно неощутимые вследствие их невообразимой тонкости. Так вот, каким-то непостижимым образом Сережа в своих скэмпах реализовал эти суперматрицы физически. Понимаете? Во время исполнения музыки сфер между нашим и взаимно-дополняющим его подпространством образуется скрытый переход. При определенных условиях информационный массив может проскользнуть по этому переходу, или туннелю, в дополнительное подпространство. Несомненно, там должен быть какой-то материальный носитель, на который и записывается низвергнувшаяся из нашего пространства информация. Под словом "материальный" я понимаю "объективно существующий", не более того. Хотя, возможно, и это понятие в дополнительных мирах имеет несколько отличный от привычного нам смысл. Вот, пожалуй, и все.

Иней? Не знаю. Может быть, сброс информации сопровождается каким-то фазовым переходом, отчего и понижается температура прежнего носителя.

Я же сказал: мозг. То, что я рассматриваю его всего лишь как носитель информации, показалось вам недостаточно...

Даже так? Не согласен. Это не цинизм, это старость. Начиная с некоторого возраста человеческое тело из кладезя удовольствий превращается в источник страданий, соответственно и отношение к нему меняется.

Я уверен в этом. Но если бы я знал, как в него войти! Вот, включаю. Вступление. Смотрите на дисплей! Сейчас прозвучит первая тема, и сразу же три других. А вот еще... Вы видите? Эти хрустальные колонны, невесомые перекрытия, сказочные деревья, это прозрачное и призрачное нечто, недоступное и зовущее...

                                     *        *        *

Знаете, пересядьте, пожалуйста, в это кресло. Здесь стереоэффект глубже. Может быть, у вас все-таки что-нибудь получится. Сейчас слева, далеко-далеко, взойдет, как полная луна, грустная голубая пауза. Постарайтесь ощутить ее шероховатость, увидеть, как она вырастает из послезавтрашних снов...

Да, да, непременно увидеть. Но ее на дисплее! Смотрите сквозь него, в даль, в глубь вещей, в сердцевину самой себя. Картинка на экране — только канва, узор по ней вышивается — звуками. Слушайте — и увидите! Кажется, одно движение — и я войду в этот волшебный лес. Но мне никак не удается сделать первый шаг. Какое-то оцепенение мешает, скованность воображения. Не могу... Они там, я уверен, Сережа и Оля, и они ждут меня... Трехмерное пространство — колыбель человечества, но люди не останутся в нем навечно. И первые из нас, самые честные и отчаянные, самые добрые и отважные, уже покинули колыбель. Только они могут разорвать в клочья тесный горизонт, только таким открывается путь в иные миры.

А я... Каждая минута, каждый мой поступок были ориентированы одним-единственным полем, имя которому — успех. Деньги, власть, слава — вот триединый лик его, вот каким идолам я молился. Но уверял себя и других, что служу истине. И лишь последние пятнадцать лет, только пятнадцать... Лицемерие не остается безнаказанным, оно принижает человека, и тогда даже невысокий порог начинает превышать его карликовый рост. Но переход построен, туннель проложен, и, пока над землею будет звучать музыка, он будет открыт для людей. Туда, в неизвестное. Туда, где чисто и светло. Не видите? Не чувствуете?

Ничегошеньки вы не поняли, ничего! То, о чем вы говорите, и есть погружение в собственное тело, как раз до уровня желудка! Превращение в черную дыру, которая не светит и не греет, но лишь пожирает все, что попадает в сферу ее притяжения! Да, погружение в собственное "я" необходимо, но это лишь первый этап, первый шаг. Нельзя останавливаться! Уход "от" должен превратиться в уход "для", понимаете? Нужно выйти на следующий виток спирали. Звезда, а не черная дыра. Пространство для людей, а не убежище от них. Именно для того, чтобы вернуться к людям, я и стремлюсь в дополнительный мир. Я должен, обязан найти там Ольгу и Сережу, только вместе с ними я смогу вернуться к вам...

Не знаю. Может быть, как раз она, эта завистливая старуха, и мешает мне переступить порог. Здесь, в нашем мире, где любовь убога и одномерна, как прямая линия, ревность легко прерывает ее стремление в бесконечность. Но там, в ортогональных измерениях, она будет бессильна. Да что там! Ее и здесь уже нет, давно нет! Я люблю и Олю и Сережу, вы понимаете?

Нет, вы не можете этого понять. А я не могу объяснить. Жалкий, бессильный язык! Можно только повторять: я люблю, люблю их обоих!..

А вот в этом месте вступает флейта. Сейчас... Она привнесет в музыку сфер человеческое тепло. Слушайте, слушайте...

                                     *        *        *

Флейта запела нежно и грустно. За окном уже была ночь. Большая бабочка чуть слышно билась о стекло в своем извечном стремлении к опаляющему крылья свету. Часы внизу глухо ударили полночь.

Сухие жилистые ноги старика вдруг подогнулись, и он мягко упал на ковер, не довершив такта. Руки его беспомощно раскинулись, флейта откатилась к тонким ножкам синтезатора. Губы старика улыбались, вокруг головы серебрился иней, сливаясь с редкими нитями волос. Широко раскрытые глаза смотрели куда-то высоко, сквозь потолок, в темное августовское небо, перехваченное бисерным поясом Млечного Пути. А вокруг мерцали и переливались звуки, и метался между ними голос флейты, и хрустальные деревья доставали до самых звезд, и черное небо не таило в себе зла. И если бы какой-нибудь запоздалый гость вошел в это время в комнату, ему показалось бы, что он слышит голос:

— Не пугайтесь... Это просто смена носителя... Когда-нибудь и вы придете сюда... Здесь чисто и светло... Пока над Землею звучит музыка — люди не утратят надежды...

На дисплее компьютера один замысловатый узор сменялся другим, грозно гремели синтезаторы, плакала безутешная флейта. И если бы кто-нибудь заглянул в мансарду, он услышал бы дребезжащий старческий голос:

— Оленька! Сережа! Почему я не могу найти вас? Где же вы?.. Где?..

Ели бы кто-нибудь вошел... Однако вот уже много лет никто не переступал порог старого большого дома, и даже соседские ребятишки не забиралась в сад воровать яблоки.

Губы старика по-прежнему улыбались, но флейта плакала навзрыд, и в комнате теперь уже никого не было.